Почему состоялась эта встреча? А потому, что давно не виделись, уже многие годы. Во мне же назрело внутреннее убеждение, что при немалом числе замечательных дагестанских журналистов, именно в его работе особенно отчетливо отразилась новейшая история Дагестана, отобразились те, кто творит эту историю, самые разные люди, начиная от тех, кто напоминает святых и кончая варварами (по его определению).

Алика Абдулгамидова (Аликбера Абдулгамидовича Абдулгамидова) не надо представлять дагестанцам. Молодым, в далеком и чудесном 1985 году, когда в общественной жизни страны подуло «свежим ветром», он пришел на телевидение. И дагестанцы за долгие годы привыкли к нему, приняли его, журналиста республиканского телевидения, как одного из тех, всегда редких, кому безусловно верили, уважение к кому, без каких-либо подпорок, стало у людей как бы естественным чувством. Потом он так же долго работал на федеральном Первом канале, собственным корреспондентом, заведующим корпунктом южного бюро Первого канала. Прошло еще время, и он перестал появляться на экране телевизора, что было непривычно и немало удивляло. Но он не замолчал, теперь уже немолодой, отягощенный жизненным и профессиональным опытом, ушел в газетную публицистику и продолжает работать с молодым задором. Именно в этот период его работа удостоилась целого ряда высших журналистских премий и наград России.

Много лет назад у нас с Аликом Абдулгамидовым уже был подобный разговор, тогда о легенде дагестанского телевидения. Теперь, думалось, беседа будет о его работе в новое время, но не обошлось и без экскурсов в прошлое.

О времени, профессии, характере

Пока наша беседа искала себе русло, как бы ей удобнее излиться, в его рассуждениях прорвалось о профессии:

— Самая высокая должность в журналистике – это быть просто корреспондентом. Репортером. Остальное, всевозможные должности и звания, от лукавого. Главный ли там редактор, первый или не первый заместитель… У нас теперь как принято: газетенка тиражом в сто экземпляров, и у нее главный редактор, никак не иначе. Как будто там куча других редакторов, заместителей, работников… Я стою на своем: репортер – самая высшая должность. И со мной, думаю, согласятся те, кто предан этой профессии, любит и понимает ее важность.

— Сегодня, по-твоему, много тех, кто тоже стоит на этом?

— Много или мало, но они есть. Есть и другие, какие нужны чиновникам: услужливые, послушные, гибкие натуры, готовые выполнить любое их задание.

— При твоем характере и профессии, какую выбрал, думаешь, тебе повезло со временем, в котором пришлось жить…

— Да, можно сказать, повезло. Я был свидетелем, а то и участником переломных событий и в судьбах нашей республики, и в истории всей страны. Все ломалось и рушилось, и люди не знали, что ждет их впереди. Люди – это мы все, советские, которые жили в уверенности, что и завтра, и послезавтра у них будет работа, и, по крайней мере, хлеб с маслом. В жизни была стабильность. И вдруг все летит в тартарары. Войны, межнациональные конфликты — огромная страна, под названием Советский Союз, разваливается… На Первом канале, где я проработал 15 лет, не самых простых в жизни нашей республики, я начинал собственным корреспондентом в 1998 году, в тот день, когда в Дагестане произошла попытка госпереворота: в Махачкале захватили «Белый дом»…

Вспомним. 21 мая 1998 года вооруженная толпа под руководством братьев Магомеда и Надиршаха Хачилаевых ворвалась в здание Государственного Совета и правительства Республики Дагестан. С флагштока были сняты флаги России и Дагестана и повешено зеленое исламское знамя. Фактически случился государственный переворот. Республиканская газета «Новое дело» писала: «В течение этого дня вся республика, прильнув к телеэкранам, ловила каждое слово о том, что происходит в ее столице. И не только республика. Все центральные российские телеканалы очередные выпуски новостей начинали сообщениями из Махачкалы, которая оказалась в центре внимания всей страны». Газета назвала происшедшее «самым громким событием за всю постсоветскую историю Дагестана».

— …Меня приглашали на Первый канал, а я не соглашался. Опасался ответственности, которую предстояло взять на себя. Одно дело — работать на региональном телевидении, другое – на федеральном с его огромной аудиторией. Если здесь мне что-то прощали — мою дикцию, какое-то косноязычие — там были уже совсем другие требования. Меня уговаривали, и чтобы от меня отвязались, я сказал: да, буду у вас работать. После этого прошло недели две, я ничего не делал и мне ни о чем не напоминали. Я надеялся, что про меня забыли, и я останусь здесь, на ГТРК «Дагестан».

Вдруг начались эти события, 20-21 мая 1998 года. И из Москвы звонит заместитель главного редактора: слушай, ты же у нас работаешь, выручи, репортаж нужен. Пришлось за оператора самому взять камеру и пойти. Поднялся на крышу пивзавода, оттуда снимал особняк Хачилаевых, который штурмовали милиционеры. Потом пошел в Дом правительства, где шли переговоры председателя Госсовета с теми людьми, кто все это затеял. Все снял. Тогда еще не было таких технических возможностей, как сегодня. Нужно было кассету с отснятым материалом оперативно отвезти в аэропорт, сдать летчику, тот доставлял ее в Москву, в аэропорту Внуково кассету забирали и отвозили в Останкино. Но я, слава Богу, успел к программе «Время». Вот так состоялся мой дебют на центральном телевидении.

— Прошло 15 лет и настал другой день. Однажды утром ты проснулся… и оказалось, что не надо никуда спешить. Опять начинается новая жизнь.  

— Это произошло в январе 1914 года… Скажу так: вначале была радость. Работать на федеральном канале в те годы – это была для меня сумасшедшей гонкой. Ты ни на минуту не имеешь права отключать телефон, постоянно должен быть на связи со своим редактором в Москве. Дагестан тогда выдавал большой объем каждодневных криминальных, террористического характера новостей: то кого-то убили в перестрелке, то заложников взяли, то взрыв устроили. И эту жизнь надо было освещать, и ты должен везде успевать. Бывало, редактор звонит в два часа ночи: у вас в таком-то районе случилось то-то (они узнавали по сводкам МВД), и ты, сломя голову, летишь по этим нашим дорогам. Работа изматывала и физически, и морально. Вот почему в первое время была какая-то радость: могу и поспать, сколько хочу, можно уделить время семье, детям, видеться с друзьям. Но привыкший к тому ритму жизни, к тем горкам и перекатам, я скоро захандрил, тоска начала одолевать, стал немножко даже агрессивен, что отражалось и на окружающих.

«Постоянная война со словом»

— А работа, как известно, лучшее лекарство от всякой болезни, чем ты и стал лечиться…  

— Я начал сотрудничать с газетой «Новое дело», писать о наших проблемах. Определил для себя пять-шесть проектов, книги, которые мне предстояло писать, стал собирать для них информацию. Для меня это было словно возвращением к истокам, ведь в молодости я и не думал, что буду работать на телевидении. Когда учился на факультете журналистики в университете в Ростове-на-Дону, даже не ходил на спецкурсы по телевидению. Я сам себя отсек от этого: со всем тем, чем я наделен, с моим лицом, с моей дикцией, думалось, как я могу работать на телевидении? Готовился стать газетчиком, ходил на спецкурсы по периодической печати. К чему и вернулся, когда кончился мой телевизионный век. И понял, что это тоже хорошая работа.

— И большая оказалась разница с тем, что ты делал на телевидении? Для тебя что легче: написать статью или подготовить телерепортаж?

— На телевидении постоянно не хватает времени. Тебе звонят и говорят: на 15.00 твой репортаж должен быть в эфире. А у тебя еще ничего нет. Ты должен снять, текст написать, монтировать, озвучить, отправить. У тебя нет времени должным образом все обмозговать. Твоя работа зависит и от оператора — нормально он снимет или нет, и от водителя — сломается по дороге машина и ты опоздаешь на событие, потом от монтажера, еще от кого-то. Получается как бы производственный цикл с участием многих людей. А тут все зависит только от тебя самого с твоим диктофоном, блокнотом и ручкой. И твоя голова – главный инструмент. Ты спокойно собираешь материал, не спеша обдумываешь. Написал, отредактировал, еще раз перечитал. Если у тебя рядом есть умные люди, кому ты доверяешь, попросишь: прочитай, что-то подскажи, кажется, тут какие-то «блохи» остались.

Я никогда не стеснялся, и работая на телевидении, обращаться к другим за подсказкой. Бывало, где-то в горах репортаж готовлю, времени в обрез, останавливаю первого проходящего, чабана или кто там встретиться: слушай, сейчас мой репортаж должен пойти, редактор далеко, давай я тебе почитаю, а ты скажи, все понятно или не очень. У человека, бывало, глаза становились большие. Я читаю, а он иногда подскажет: вот здесь не совсем понятно. Я говорю спасибо, и что-то исправляю. Ведь мои репортажи предназначались для простых людей, важно было, чтобы они понимали, что происходит, получали правдивую информацию. Если же ты там заумничал, напустил тумана, и тебя не поняли, значит, работал впустую.

Тут и другой момент: телевизионный репортаж – это скоропортящийся продукт. Он сегодня вышел в эфир, завтра его забыли, уже другие события пошли. А газетный материал – он долгоиграющий, его и сегодня читаешь, и завтра можно перечитать, и через год к нему вернуться, поднять и посмотреть, что там происходило. Поэтому газетный материал должен быть глубоким, с проверенными фактами, чтобы тебя не сумели упрекнуть в ангажированности, поверхностности, чтобы ты, скажу так, не подвел своих коллег по цеху.

При всем том, в главном нет разницы. Главным остается: быть честным и объективным, не играть с фактами. И там, и тут не нужно манипулировать общественным мнением. Но в печати мне сейчас более комфортно работать, я получаю отклики, знаю, как воспринимаются мои публикации. Есть у меня постоянные читатели, они звонят, могут по полчаса что-то рассказывать, делиться впечатлениями. Такое отношение к моей работе вдохновляет, потому что понимаешь, ты не в черную дыру работаешь, находишь своего читателя, которому все это интересно.

— Есть счастливцы, которые, как в известном анекдоте, пишут быстро, легко и хорошо. Есть и те, у кого слово рождается в муках. Ты к каким относишься?

— Ко вторым.  Я пишу, по тому же анекдоту, долго, трудно и…

— Остановимся. И какие у тебя отношения со словом?

— У меня идет постоянная война со словом. Оно сопротивляется, а я пытаюсь подчинить его, поставить там, где ему надо стоять. Вот мои коллеги Саша Назаревич и Федя Завьялов могли за 15 минут написать текст, на который у меня ушли бы два часа. Выйдут на лестничную площадку, минут пять покурят, уйдя в себя, машинально отвечая на приветствия, потом сядут за стол, ручку в руки и пошло дело. Тут позавидуешь. У меня не получается писать последовательно. Один абзац могу выдать в начало, а потом что-то из середины, абзац, предназначенный в конец, может перейти в начало. Вот вчера я вычитывал текст, а сегодня хочу еще что-то внести в него…

«Ходил, встречался, записывал»

 — Какая была, если вспомнить, твоя первая публикация?

— Первую публикацию, пожалуй, я теперь и не вспомню, расскажу другое. Прежде у меня не было времени писать, но были задуманы книги, которые надо написать. А тут появилось время, и я получил возможность закончить книгу об истории дагестанского телевидения, еще написать книгу о событиях мая 1998 года, захвате «Белого дома» в Махачкале, мысль о которой меня не оставляла. Составил список лиц, с кем мне следует встретиться, чтобы получить нужную информацию. Ходил, встречался, записывал. Записанное складывал в папки, материал накапливался. А когда возникала какая-либо форс-мажорная история, происходило резонансное событие, я писал для «Нового дела». Много писал об экологических проблемах, защите Эльтавского и Самурского лесов я посвятил самое меньшее по десять публикаций.

— Расскажи о них подробнее.

— В Махачкале, прямо в черте города, около завода Эльтав, имеется естественный лес, как подарок нам от природы. Этот лес приглянулся нашим чиновникам, ворюгам и коррупционерам. Они начали его вырубать и там строить себе дома. От лесного участка, занимавшего 70 гектаров, сейчас осталось только 11 гектаров. И то слава Богу, что наконец-то городские власти спохватились и хоть этот кусок сумели отстоять. Окультурили, теперь там бульвар. У нас домов с каждым годом становится все больше, а зеленные насаждения исчезают, город превращается в бетонные джунгли. Вот об этом я постоянно публиковал статьи, пытался подключить общественность.

А история с Самурским лесом началась с того, что чиновники решили обеспечить Дербент водой, проведя водовод от Самурского подземного резервуара. По проекту, еще не прошедшему госэкспертизу, рьяно взялись за работу, стали бурить там скважины, проводить линию электропередачи, ставить насосы. А что там зона заповедника, оставили без внимания. Местное население видит, что лес уничтожается, начали митинговать, перекрывать дорогу в лес тяжелой технике. Ездили туда уважаемые наши вице-премьеры, уговаривали народ: если прекратите митинговать, будет вам и школа, и детсад, в противном же случае ничего не получите. Направили туда омоновцев, митингующих стали избивать, сажать активистов.  Словом, развернулась целая эпопея. А подоплекой всего было то, что некоторые предприимчивые люди, под видом обеспечения водой Дербента, хотели обогатиться за счет бюджета. На этом водоводе собирались построить два завода по розливу воды. По счастливой случайности в Дербенте сменилась власть, там взяли и посчитали, во что обойдется дербентцам вода, проведенная из Самурского леса, и оказалось, что ее кубический метр будет стоит 60 или 70 рублей. А жители и так неохотно платят за воду, когда она дешевле в два или три раза. Дело это заглохло, но 600 миллионов бюджетных денег в Самурском лесу закопали. Теперь в Дербент пойдет вода, причем самотеком, из источников в Кайтагском лесу, и водовод обойдется значительно дешевле.

— К каким твоим публикациям отношение читателей было особенно заинтересованным?

— Написал я большой очерк о Вазифе Мейланове, нашем правозащитнике. Знакомые, с кем я годами не встречался, звонили и очень хорошо отзывались об очерке. Про Феликса Астратянца, «отца дагестанского телевидения», тоже был большой материал. Не только телевизионщики, какие с ним работали, но и телезрители приняли его хорошо. Писал я про нашего земляка Камиля Маллаева, два года пребывавшего в плену у повстанцев в Анголе. В Советском Союзе, как мы помним, принято было оказывать «интернациональную помощь». И Маллаева, гражданского летчика, отправили в Анголу, где он занимался какими-то перевозками. Его сбили, и он оказался в плену. В Анголе тогда были два политических движения: одно поддерживалось Советским Союзом, другое — ЮАР и США, к ним и попал наш летчик. Два года, соблазняя прелестями западной жизни, его склоняли к предательству родины. И требовали-то у него только надеть на себя куртку военного летчика и разрешить его сфотографировать. А он категорически отказывался! Его истязали, он оставался верен себе: нет, лучше я умру. Я еще работал на телевидении, когда мне позвонили из Москвы и сказали: у вас есть такой-то человек, надо о нем материал сделать. Я не успевал, другим был занят, попросил коллег, они и сделали. Но его история застряла у меня в голове. Уже после того, как ушел с телевидения, я написал о нем. Такие люди и их поступки не должны быть забыты…

Герои публикаций, как понимаешь по его рассказу, часто становились близкими для него людьми. Это в тех случаях, когда они обладают качествами, которые ему дороги в человеке, возвышают его, наделяя красотой и достоинством. Он рассказывает историю Вазифа Мейланова, знавшего близко и бесконечно уважаемого.  

В советскую пору, отстаивая права человека, Вазиф Мейланов устроил, говоря по-современному, одиночный пикет. Простоял на улице с плакатом 17 минут, за что получил 9 лет. Когда общественная атмосфера в стране начала меняться, ему предлагали, и не раз, написать заявление о помиловании. Он отказывался, заявляя, что это государство виновато перед ним и у него должно просить прощения. Все известные правозащитники уже написали Горбачеву письма с просьбой об освобождении, а Вазиф Мейланов оставался последним политзаключенным в стране, и до конца отбыл свой срок. При этом два года он отсидел в карцере, категорически отказываясь работать, заявляя: я политзаключенный, а не раб. Ему приказывали: руки за спиной держать, а он: нет, это ваши порядки, я не намерен их соблюдать. К нему подсаживали уголовников, чтобы они его «перевоспитали», а через сутки увидели: Мейланов дружески учит уголовников играть в шахматы фигурами, слепленными из мякиша хлеба…

Начало 90-х. Все разваливается. В Махачкале толпа митингующих с центральной площади пошла громить КГБ. В той драматической ситуации Алик Абдулгамидов был свидетелем того, как бывший политзаключенный Вазиф Мейланов защищал эту опору советской власти. Он стал в дверях здания КГБ и убеждал разъяренную толпу: «Вы что, идиоты? Государство не может существовать без органов насилия. Сейчас вы разгромите это здание, но где гарантия, что их место не займут худшие? Не так надо действовать! Не громить надо, а организовать честные выборы, принимать нужные законы». И он сумел их остановить. А могло плохо кончится: внутри здания были расставлены пулеметы, у чекистов хватило бы решимости открыть огонь.

— Это был великий человек, с несгибаемым духом, — убежден Алик Абдулгамидов. —  Не такой уж здоровый по внешнему виду, но никакие обстоятельства не смогли его сломать. Когда он вышел на свободу и вернулся, хотел восстановиться на работу в Дагестанском политехническом институте, наши идиоты его не приняли, для него не оказалось вакансии. А он, математик, даже в тюрьме написал две статьи по математике, опубликованные в иностранных журналах.

«Надо идти дальше» 

— Приятно, когда твою работу ценят коллеги, профессиональное сообщество. Я всегда горжусь тем, что мою работу ценят не только здесь, у нас в республике. Дважды становился лауреатом премии Фонда Артема Боровика, это дорогого стоит. Мне присуждали премию «Золотое перо России», нашу главную журналистскую награду. Я всего лишь подбирал и отправлял свои работы, а там независимое жюри отдало им предпочтение. Для меня это становилось мотивацией к продолжению своей работы. Значит, думаешь, я чего-то стою в нашей профессии. У человека, что часто встречается, то завышенная самооценка, даже слишком, то он себя недооценивает, отчего может и закомплексовать. А если оценку тебе выносят коллеги, независимо от каких-то условностей, не по знакомству и дружескому расположению, приходит ощущение, что стоишь на ногах, и что надо идти дальше, не останавливаться на достигнутом.

— Была и премия, которую тебе вручал премьер-министр России.

— Да, в декабре 19-го года я получил премию, которую ежегодно вручает правительство России. И что приятно, очень хорошо звучала формулировка, за что эта премия присуждается: за мужество и профессионализм, за большой вклад в профессию, за заслуги перед обществом… Но знаешь, самой высокой для себя я считаю оценку, полученную от Юрия Щекочихина.

— Какую же оценку Щекочихин дал Абдулгамидову?

— Он назвал меня человеком поступков…

— Тебе приходилось с ним близко общаться?

— Приходилось. Он приезжал сюда, в Дагестан, в сентябре 99-го, когда здесь шли боевые операции, в группе депутатов Госдумы. Из них помню еще Алексея Арбатова. Мы с Щекочихиным познакомились случайно, а потом договорились о том, чтобы наладить здесь выпуск регионального издания «Новой газеты». Он мне сказал: будешь редактором. Я был не против, но, к сожалению, это издание не состоялось. Через пару суток он позвонил мне в два часа ночи (чего уж тут скрывать – немного выпивший) и сказал: «Старик, тебе этого не надо, ты нам живой нужен». В отличие от меня, он понял, что если я здесь буду издавать «Новую газету», то проживу недолго… Юрий Щекочихин – это был гигант…

Рассказ о втором дне рождения    

Вспомним. 9 января 1996 года боевики Салмана Радуева напали на дагестанский город Кизляр. Первоначальной их целью был захват вертолетной базы и при ней оружейного склада федеральных сил, но военные отбили атаку. Тогда боевики вошли в Кизляр и захватили городскую больницу, куда согнали, как впоследствии выяснилось, до трех тысяч заложников, а официально было объявлено, что их 100-150 человек. В тех событиях Алику Абдулгамидову пришлось быть, по его словам, «не только репортером, но и участником». Этим событиям посвящена его первая книга «Крах операции Скорпион. Хроника кизлярско-первомайской трагедии».

— Я приехал в Кизляр, — рассказывает он. — Зашел в больницу, увидел людей, вповалку лежавших там на полу. Некоторых из заложников боевики поставили к окнам, выставив из-за их спин пулеметы и гранатометы. Мне разрешили снимать все, что видишь, и я ходил по этажам и снимал. Вернувшись, пришел с этой кассетой в штаб, а там оказался и Магомедали Магомедов, тогда председатель Госсовета Дагестана. Я говорю: врут, что там 150 человек, если начнется штурм, будет гора трупов. Просмотрели кассету, председатель Госсовета начал стучать кулаком, звонил Черномырдину, Ельцину, требуя, чтобы не было никакого штурма, убеждая, что боевиков, во избежание гибели людей, надо выпустить.

В конечном итоге договорились, что группа депутатов Дагестана, некоторые министры пойдут добровольцами как заложники, а боевики отпустят женщин и детей. Мои молодые коллеги Тимур Джафаров и Руслан Гусаров загорелись мыслью тоже стать добровольными заложниками, о чем и сообщили мне. Я считал, что поступок будет немножко авантюрным, не особенно хотел в нем участвовать, но понял и другое: они пойдут и без меня. Думаю, если вдруг с ними что-то произойдет, их родители потом с меня спросят: ты же старший, тоже там был, почему допустил? Решил: ладно, пойдем. В добровольные заложники записались 14 журналистов. Но когда в четыре утра садились в автобус с боевиками, нас осталось пятеро: Гусаров, Джафаров, журналист из Кизляра Камиль Омаров, оператор Ибрагим и я. Остальные исчезли, поняли, что предстоит отнюдь не безобидное приключение, не прогулку совершим по набережной в Махачкале.

А мы сели в автобусы вместе с боевиками, и колонна поехала. Они все же обманули, кроме добровольцев, депутатов и министров, оставили у себя еще больше ста человек заложников. У приграничного с Чечней села Первомайское их остановили, и там они оставались дней десять. Сначала шли переговоры, потом бои, но боевики прорвались и ушли в Чечню, увозя с собой и заложников.

Проходят дни, а о судьбе заложников ничего неизвестно. Родственники, естественно, переживают, собираются, митингуют. И я поехал в Чечню, решил получить список заложников. В поселке Новогрозненском, в Гудермесском районе, сказали, что сегодня приедут Масхадов, Басаев и другие, весь этот зверинец, и указали школу, где состоится пресс-конференция для федеральных журналистов. И вот, я стою в толпе ожидающих. Зима, холодно, но снега нет, день ясный. Вид боевиков приводит на ум банду батьки Махно, одеты кто во что горазд, один в шинели, другой в шубе, третий в обычном ватнике, но все опоясаны патронными лентами, увешаны оружием, и пулеметы, и гранатометы.

И вдруг один из них узнает меня. Это же журналист, кричит, он каждый день по телевизору нас террористами обзывает. Когда те события происходили, я действительно каждый день выходил в эфир, рассказывал, что происходит в Кизляре и Первомайском. Заломили мне руки, пару раз дали под дых прикладом. Стали они решать, что со мной делать, и решили: расстрелять. Все. И я понимаю, что меня сейчас расстреляют. Обидно: в небе над головой российские вертолеты летят, а здесь толпа боевиков себя преспокойно чувствует. Здание школы было красивое, из красного кирпича, с садом, черешня там растет, даже показалось, что вижу почки на ветвях. А меня ведут на расстрел, туда, за угол школы. Двое, заломив руки, держат и толпа следом идет. Сейчас заведут за угол и… Ну, я улыбаюсь. Он, говорят, еще смеется! А что, плакать, в ноги падать? Не поможет. Дошли до угла, вот уже надо завернуть за угол. И тут, в последний момент, я оглянулся, и встретился с взглядом человека на той стороне улицы. Несмотря на холод, он был одет в европейский костюм, в богатой шапке, а на боку висит деревянная кобура Стечкина. Вдруг он делает несколько прыжков и оказывается рядом с нами. У него с боевиками происходит шумный разговор. Мне тогда показалось, что чеченский язык чем-то похож на немецкий, звучал так же резко, как немецкий в военных фильмах. Боевики наседают на него, а он вытащил пистолет… Словом, отбил он меня у боевиков.

Я не сразу угадал в своем спасителе Ломали Несербиева, который вместе со мной учился в университете в Ростове, но был курсом младше. Мы жили в одном общежитии, где я был заместителем председателя студсовета. Еще я являлся комиссаром студенческого оперотряда, мы вместе выходили на дежурства, помогая милиционерам. Я пытался следить за некоторыми бывшими товарищами, сокурсниками, и знал, что Несербиев стал представителем Ичкерии в Иордании. И вот такая состоялась встреча с товарищем юности.  Все время, пока я там оставался, он не отходил от меня. И на пресс-конференции, где я снимал Масхадова с Басаевым. Потом мы были у Масхадова, и я взял у него список заложников. После этого Ломали проводил меня до Герзеля, где сказал: дальше, брат, езжай сам, — и мы попрощались.

Так что, 23 января, когда чудесный случай спас меня от расстрела, я могу отмечать как второй день своего рождения. Привезенный мной список удерживаемых террористами заложников несколько дней крутили по телевизору, чтобы люди знали, что их близкие и родственники живы, но находятся в плену, ожидая, что их вызволят. А про первую свою книгу «Крах операции «Скорпион» (Хроника кизлярско-первомайской трагедии)» могу добавить, что написать ее меня заставил незабвенный мой друг Загир Арухов.

И книги выходили…

— Вторая твоя книга «Новолакский рубеж (Хроника неизвестной войны)» о событиях Второй чеченской войны. 1999 год. Боевики Басаева и Хаттаба вторглись в Дагестан, начались боевые действия…

— Новолакский район, где я бывал много раз, постоянно подвергался нападениям боевиков. У меня сложились хорошие отношения с майором Муслимом Даххаевым, начальником райотдела, очень мужественным человеком. В начале сентября в район вошли боевики Басаева. Группа милиционеров во главе с Даххаевым оказался в окружении. Сутки они держали оборону. Даххаева уже объявили погибшим, посмертно представили к званию Героя России, но он сумел остаться в живых и вывел из окружения не только своих милиционеров, но и 24 липецких омоновцев. Они сделали хитрый ход: шли не напрямую, а зашли в Чечню, где их не ждали, сделали полукруг по административной границе и вышли к своим. Об этих и других событиях я и посчитал нужным рассказать в книге.

— Потом появилась неожиданная, как может показаться, книга «Тайна амузгинского булата» о мастере, возродившем древнее искусство дагестанских оружейников. Как случилось, что ты вышел на мастера?

— Мои коллеги по ГТРК «Дагестан» о нем сняли материал, откуда я узнал, что есть такой человек. И мне стало интересно. Как это так? Было село оружейников Амузги, некогда известное в мире, этого села теперь нет, и ремесло оружейников умерло, и вдруг нашелся человек, который возрождает славное старинное ремесло своих земляков. Более того, меня захватила его биография. Гаджи Курбанкадиев, последний мастер, помимо всего прочего, был образованнейшим человеком, хотя окончил лишь семь классов средней школы, остальное он получил самообразованием. Известный в республике фотограф, всю жизнь снимал, тяжелее фотоаппарата и стакана водки ничего в руках не держал. Ему уже перевалило за сорок, когда он сменил профессию. В городе Каспийске, у себя дома, построил кузницу, начал экспериментировать. Учиться ему было уже не у кого, никто из близких и родственников к его стараниям серьезно не относился, куда уж ему, фотографу, говорили: скорее ишак научится залезать на дерево, чем ты станешь мастером. А его такое отношение к себе только подстегивало. Три года он не вылезал из кузницы, и дошел-таки до тайны искусства предков, выяснил для себя все 13 этапов технологии изготовления амузгинского клинка. А в 1998 году добился проведения экспертной оценки его клинков. Специальная комиссия в составе ученых-физиков, историков, искусствоведов исследовали их, сравнивали с клинками из музейных экспозиций и подтвердили, что его клинки абсолютно идентичны старинным амузгинским, о чем ему и выдали соответствующий сертификат.

Так вот, меня этот человек заинтересовал, я подготовил о нем репортаж. Потом, кто бы ни приезжал, московских коллег, иностранных журналистов – немца, чеха, испанца, были даже из Уругвая – всех направлял к нему. А Гаджи Курбанкадиев и рассказчиком был бесподобным, и приезжие с удовольствием с ним общались. Работа кузницы само по себе зрелищно, для телевизионщиков это замечательное место. В последующем, когда накопились наблюдения и материалы, пришла мысль написать книгу. В одиночку, признаюсь, не отважился, у меня стиль для такой работы тяжеловатый. И я предложил вместе написать книгу Хатиме Нисредовой, очень талантливой девушке, моей ученице по университету. Теперь она известный тележурналист, а начинала в республиканских газетах «Настоящее время», «Махачкалинские известия». Договорились, что экскурсы в историю буду делать я, а где требуется лирическая струя, разные описания, это она берет на себя. И мы написали, я думаю, неплохую книгу. Я нашел специалиста по английскому языку, преподавателя технического университета, который перевел текст и на английский язык, и книга вышла на двух языках, русском и английском. Сожалею, что моего героя уже нет в живых, сам не любил про это говорить, но он был болен, сгорел от рака. Это тот случай, когда герой книги становится и твоим другом. Редко, но бывает, что завязываются близкие отношения с героями своих телерепортажей, публикаций. То же самое у нас произошло и с Муслимом Даххаевым, и с инженером-строителем Фридуном Шахпазовым, кому посвящен целый ряд моих публикаций.

«С властью нельзя дружить» 

— Ты работал при всех главах республики. И у тебя с ними по-разному складывались отношения. Так, насколько я знаю, вначале у тебя были доверительные отношения с Муху Гимбатовичем Алиевым, а потом они серьезно испортились. Помню, как ты ответил на мой вопрос по этому поводу: «Я не могу себя изменить».  Если вспомнить всех руководителей Дагестана постсоветского периода, а они еще не забыты, при ком хорошо или не очень хорошо было работать? И вообще, кто из них и чем особенно запомнился?

— Отношения журналиста и власти – вопрос очень щепетильный. Я считаю, что на факультетах журналистики надо преподавать такой предмет, как экология журналистики, и учить студентов тому, что журналист не должен ходить в обнимку с властью. Журналист всегда должен сохранять дистанцию с властью. С властью нельзя дружить. Если журналист начинает дружить с властью, то он умер как журналист. Он не сможет объективно оценивать действия власти. А журналистика – это важнейший инструмент, который помогает обществу реализовать свое право на доступ к информации. Это конституционное право человека – доступ к информации. Я всегда стремился сохранять конструктивность в отношениях с властью. Как бы ко мне ни относились представители власти, или как бы к ним не относились в обществе, я старался быть максимально конструктивным, не проявлять свои симпатии, не поддаваться эмоциям, а если критикуешь, то быть объективным.

Из всех руководителей первый президент Дагестана, которого ты вспомнил, был самым открытым и доступным для журналистов. Знаешь, с чего он начал свою работу на этом посту? Собрал всех журналистов, и государственных и независимых изданий, и посвятил им целый день. И я оказался в списке приглашенных. Нас пригласили на правительственную дачу и там шло долгое обсуждение злободневных для республики вопросов. Президент поставил одно условие: о чем бы мы ни говорили, чтобы это не было опубликовано. Он хотел ввести нас в курс дел, чтобы мы знали, какие процессы идут в республике и не допускали ошибок при их освещении. Муху Гимбатович меня назначил модератором за тем столом, за которым собралось с полсотни, если не больше, журналистов разного уровня, таланта, известности. Я по одному представлял их президенту, и каждый получал право задать любой вопрос, по темам не было никаких ограничений. Потом мы разошлись с миром и засели за работу.

И впоследствии, когда происходили чрезвычайные события, Муху Алиев никогда не отказывался их комментировать, в отличие от других руководителей, которые обложили себя пресс-службами, помощниками по связям с общественностью, непробиваемой охраной. Мы могли спокойно позвонить помощнику президента или начальнику его охраны: передайте Муху Гимбатовичу, хотелось бы получить комментарии по такой-то теме. Он сам через какие-то минуты перезванивал и говорил: когда это надо? В ближайший час. Хорошо, подойдите туда-то. Вот почему я говорю, что с ним, как мне кажется, журналистам комфортно было работать. Остальные главы республики, и до и после него, к сожалению, были закрыты для общества. Видимо, было, что скрывать.

— Многим и разным запомнился нам Муху Гимбатович. И тем, что он во всеуслышание сказал: «В Дагестане все продается и все покупается»…

— Он первый из руководителей республики, который обвинил правоохранительные органы в коррупции. Это было в Ростове, на региональном совещании, где он выступал. До него, да и после, правоохранители оставались вне критики, подобно жене Цезаря, которая выше всех подозрений. А он прямо с трибуны, открыто сказал об их коррупционности, и те его за это не очень любили.

— И с ним ты в свое время сумел рассориться…

— Я думаю, в том случае какие-то помощники ему не так донесли. Ведь важно, кто рядом и как он сольет в ухо руководителя информацию, с какой интонацией. Более того, если скажет, что Алик Абдулгамидов работает на такую-то группировку, что он по заданию работает, попробуй эмоции свои сдержать… Я в жизни ни на кого не работал, кроме как на благо общества. Когда Али Ахмедович Камалов, ветеран нашей журналистики, говорил, что ему, Алику Абдулгамидову, все позволено, а почему-то с ним ничего не происходит, видимо, на подкорке у него было записано сказанное некогда Джорджем Оруэллем: «Быть честным и остаться в живых — это почти невозможно»… За статью «Прессу прессуют» на меня подавали в суд. Я там победил.

— Начинать говорить о руководителях республики, наверное, следовало с Магомедали Магомедова, незабвенного Дедушки…

— В то время, когда во главе республики стоял Дедушка, журналистам повезло в том, что были два хороших министра, два замечательных человека – Салих Гусаев и Загир Арухов, которые умели работать с журналистами, вовремя реагировать на различные ЧП. Они не скрывались, как другие министры, боявшиеся собственной тени, с утра до вечера сидя в своих кабинетах. Эти двое в любое время могли рассказать о событии, предупредить о возможной провокации, комментировать от имени власти. Так что, с этой точки зрения, при Дедушке журналистам тоже было сподручно работать.

— Потом республику возглавил Магомедсалам Магомедов, на короткий срок, не успевший проявить себя в достаточной мере…

— В принципе, могу сказать, он знал цену журналистам. В различные знаменательные даты, профессиональные праздники от его имени помощники отмечали труд журналистов наградами, подарками, фотоаппаратами и телефонами. Кроме него никто этого не делал, а если делал, то лишь тем, кто постоянно мозолил им глаза. А те, кто реально помогал обществу посмотреть на себя со стороны, выявить какие есть острые проблемы, объявлялись чуть ли не врагами народа, лишенными всякого чувства патриотизма.

— Ты успел Магомедсалама Магомедова, так сказать, более или менее прочувствовать? Что он, молодой руководитель, сумел бы сделать, если бы он дольше оставался во главе республики?

— Мне сложно тут что-то сказать…

— И был у нас Рамазан Абдулатипов…

— Ну, с ним журналистам жить было весело. Всегда находилось, о чем сообщить и рассказать, и в такой метафорической форме, допуская такие гиперболизации… Умел удивлять публику своими афоризмами. А дальше что последовало: гайки накручиваются, придумываются законы о фейках, иноагентах. И журналист окончательно превращается в эквилибриста, ходит по лезвию ножа, может и порезаться, и упасть…

— Но ведь сначала радовались: человек европейской культуры, с кланами не связан. А когда уходил… Кажется, ни один из наших аналитиков не нашел доброго слова при оценке его времени.

— Я скажу личное мнение, которое не все принимают: при всех его «причудах» (беру слово в кавычки), он был одним из эффективных руководителей. Чем отличался стиль его работы? Он ставил перед министром задачу: вот, допустим, школу, надо построить. Министр начинает говорить, что там тендер следует провести, то, другое, десятое. Он опять: пусть все это волнует тебя, а вот к такому-то сроку здание школы должно быть возведено! При нем главы муниципалитетов наконец-то стали вести себя как нормальные люди. В каком смысле? Они себя всегда чувствовали удельными князьками, никого не признавали, ни с кем не считались. Он заставил их выстроиться в ряд, слушаться, заниматься нужными делами. А после него главы муниципалитетов обратно вернулись к своим привычкам,  продолжая по-прежнему издеваться над населением своих муниципалитетов.

— Потом наступил период Владимира Васильева. Ты не считаешь, что дагестанцам следовало бы поставить ему памятник?

— Васильев… Надо отметить, что он организовал конкурс по отбору кадров «Мой Дагестан», в котором участвовали люди из разных общественных слоев. Как говорили и сами участники, и различные наблюдатели, конкурс был объективным: у кого были способности, те получили возможность войти во властные структуры. А дальше, к сожалению, он увлекся, как мне кажется. То заправщиков пытался убедить налоги платить, то обувщиков, а из первостепенных вопросов при нем ни одного не решили. За последние 20 лет, что ясно каждому, наши руководители в первую очередь должны были решить важнейший вопрос: завершить строительство подземного канализационного коллектора между Махачкалой и Каспийском, самого масштабного долгостроя в республике. Ежегодно в Каспийское море сбрасываются многие сотни миллионов кубов сточных вод, а при этом ни одно очистное сооружение не доводит их до состояния принятых санитарных норм. А мы становимся туристической республикой, поток туристов растет. Без умных выкладок, просто здравый смысл диктует: в первую очередь надо мобилизовать все ресурсы и справиться с этим долгостроем. Далее, завершить программу строительства и ремонта школ. Да, Васильев инициировал программу 100 школ, привлекал к ней бизнесменов, они давали миллион-другой, крышу поменять школе, двери. Тоже полезная работа, но сегодня в республике, по данным министерства образования, около 150 аварийных школ, в которых учатся дети. Как и чему они там могут учиться? Такие и другие важные вопросы остались нерешенными. По большому счету те надежды, которые на него возлагались, не оправдались.

— Все же при Владимире Васильеве произошло какое-то очищение в республике…

— Но он не довел начатое до конца. Просто обеспечил хорошую картинку на федеральных телеканалах, маски-шоу, золотые пистолеты и унитазы, и на этом закончилось. А глубокой очистки не произошло. Из системы оказалось вырванным лишь небольшое звено. Остальные как рулили, так и продолжают рулить. Мафиозные структуры в нашей республике превратились чуть ли не в стержень государственности. Они вписались в государство как государство. Васильев не смог разрушить эту систему.

— Ушел Васильев, опять пришел новый глава республики. Теперь он уже перестал быть новым, и у тебя было время, чтобы о нем оформилось определенное мнение…

— Как только Сергей Алимович Меликов пришел к власти, я написал большой материал, напечатанный в «Новом деле»: «Возрождение Дагестана и Меликов: миссия выполнима?» Там я обозначил все имеющиеся проблемы, сказал, как можно их решить, если новый глава республики будет сотрудничать с обществом, будет открыт, сумеет освободиться от существующего балласта… Он много сделал, чтобы наши проблемы озвучить на федеральном уровне, в Совете Федерации, Госдуме, перед президентом. Но мне кажется, что его кадровая политика оставляет желать лучшего. Как назначаются министры, руководители управлений? Эти люди выскакивают как черты из табакерки. Никто не знает, где они прежде работали, какие у них были достижения, какие заслуги перед республикой, за что они назначаются на эти должности? При их назначении официальная пресса не дает никакой информации кроме того, что некий Магомед Магомедов назначен на такую-то должность. Приходит чувство разочарования. А выдвигать надо, как говорил Вазиф Мейланов, людей испытанной честности. Где они прошли это испытание на честность?

Он правильно и остро ставит вопросы, но, на мой взгляд, большой недостаток его правленческой работы – это отсутствие спроса с подчиненных. Поставлены задачи, есть ответственные за их решение лица, пришло время, надо же с них спрашивать. Не обходиться очередным предупреждением, а как положено: выговор, снятие с работы, судебное разбирательство. Люди должны чувствовать, что за неисполненную работу с них семь шкур спустят. А то что происходит: летом доложили, что все готово к зиме, а наступила зима — коллапс с электричеством, водой, газом, неделями и месяцами нет то одного, то другого. И проблема с уборкой мусора, которая никак не решается. Никто за все это не несет ответственности, а люди страдают…

— Не слишком ли жесткая оценка? Ведь есть и положительное, что-то получается.

— Что-то получается, но сегодня требуется большее. Бюджет постоянно растет, а у нас в последние годы отпущенные деньги чаше всего полностью не использовались, по 10-20 миллиардов возвращали в федеральный бюджет, когда на эти деньги можно было строить дороги, школы. И все из-за нерасторопности исполнителей: вовремя документацию не подготовили, тендер не объявили, подрядчиков не нашли… Да, хорошо, что наконец-то закончили строить водовод в Буйнакск. Завершается строительство водовода в Дербент. Да, строятся дороги, расширяется федеральная трасса. Работа идет, никто не отрицает, но хочется большей эффективности.

— Все же, вспоминая, к кому из руководителей республики ты испытываешь больше симпатии?  

— Симпатии потом могут перейти в другое качество. А я уже говорил: журналист не должен любить начальников. Забота журналиста — объективно оценивать их деятельность. Отмечать как позитивное, так и недостатки в их работе. А о симпатиях к ним надо спросить у народа.

«Герои моего времени и варвары» 

Его новая книга имеет подзаголовок: «Хроника современной жизни», по поводу чего он добавил: «У меня все хроники…»

— Это которая по счету книга получается?

— Пятая.

— Подведение каких-то итогов? Или еще раз надо было сказать о своем времени?

— Наверное, я подвожу некий промежуточный итог. И это как бы мой манифест. В книге говорится о моем отношении к профессии журналиста, о роли журналиста в обществе. Я говорю о своем видении процессов, происходящих в республике, работы властных структур…

Книга состоит из четырех разделов. Первый раздел «Портреты современников в декорациях времени» составили двадцать с лишним очерков, начиная с очерка о Вазифе Мейланове и заканчивая очерком о Герое России, командире СОБРа Арзулуме Ильясове, погибшего при обезвреживании террористической группировки. Портреты самых разных людей, но всегда богато одаренных как человеческими, так и профессиональными качествами. Композитор Магомед Гусейнов, ювелир из села Гоцатль Джамалудин Магомедов, художник Альберт Ходжаев, учивший автора в юности в художественном училище, Гусейн и Ольга Магомаевы, основатели школы восточных единоборств «Пять сторон света» в селе Халимбекаул… Люди, олицетворяющие собою Дагестан, заслуживающие, чтобы о них помнили, служили путеводными звездами для молодых поколений.

Во втором разделе «Хроника текущих событий» поднимаются наболевшие вопросы экологии, строительства школ, экологии. Материалы, говорящие о его отношениях с властью при сменявшихся руководителях республики. Третий раздел «Письма вождям о важном» составили его официальные обращения по самым разным вопросам к руководителям различных уровней, начиная от президента Владимира Путина и кончая мэром Дербента. О возвращении городу Волгограду имени Сталинград. О присвоении (возвращении) Дагестанскому государственному университету имени великого поэта Сулеймана Стальского. Об увековечении памяти замечательного дагестанского тележурналиста Декабря Бейбутова. О присвоении танцевальному ансамблю «Виртуозы Дагестана — счастливое детство» имени его организатора Шалуми Матаева, всю свою жизнь посвятившего творчеству и детям. О праздновании 30-летия полета в космос Героя Советского Союза летчика-космонавта Мусы Манарова, у которого был позывной «Дербент» (как он заметил: так и не очухались, не провели). О возведении памятника великому яхтсмену Евгению Гвоздеву, совершившему на своей яхте три кругосветных путешествия. И завершающая глава «Власть и СМИ. Зеркало, служанка или власть?» О том, какое место занимает сегодня телевидение в нашем обществе, материалы о республиканских телекомпаниях, о государственных и независимых СМИ.

— Вот такая книга, охватывающая разные стороны нашей жизни, — говорит он. — И кто, ты думаешь, стал первым рецензентом моей книги? Верстальщик! Сейчас тебе прочту. Наверное, в новой истории не было случая, чтобы верстальщик писал автору такое: «Признаю, что глаз невольно задерживается то на одной, то на другой статье. И зачитываешься. Потом ловлю себя на мысли, что нужно продолжать работу. Книга получается очень содержательной, показывающей различные ситуации, так сказать, изнутри. Был бы вам признателен, если после выхода книги получу один экземпляр с вашей подписью».

Надо сказать, — продолжает он, — изрядно помучился я с предисловием. В нем я хотел в сжатом виде, без всяких выкрутасов, как в прямом эфире, изложить свои принципы, сказать о том, к чему всегда стремился. А начинаю предисловие… рассказом о президенте Уругвая Хосе Мухико. Этот человек боролся с военной диктатурой, 14 лет отсидел в тюрьмах. Потом его избрали президентом своей страны. И первым своим указом ты знаешь, что он сделал? Из президентской зарплаты себе оставил только 1200 долларов, остальное отдал на пожертвования. Он не переехал в президентскую резиденцию, остался с женой жить на старой даче, где они воду берут из колодца. Когда ему предоставили служебный автомобиль, он сказал: не надо, у меня есть старый «Фольксваген Жук», и водитель не нужен, сам буду водить. Решили купить ему самолет, а он наехал на чиновников: вы что, с ума сошли, на эти деньги купите вертолет для санитарной службы. Когда он уходил после президентского срока, а по их конституции нельзя избираться на второй срок, страна плакала, проклиная свою конституцию. Уходя, он отказался от государственной пенсии. Вернулся на свою дачу, выращивает вместе с женой хризантемы, на деньги от их продажи они живут.

— Уже то хорошо, что на планете все же рождаются такие люди, и появляются такие президенты. Твоя книга говорит о том, что и у нас мы можем найти немало примеров высокого благородства и духовности…

— Можем. Но у нас есть и другое. Как говорил Вазиф Мейланов, у нас создана корпорация воров и коррупционеров. Превосходная корпорация, какую у других поискать…

Так и живет он, репортер, зная, что в мире может быть лучше, и в постоянном споре с тем, что этому мешает. Живет, восхищаясь и вознося тех, кого он по праву называет героями, и сам как будто заряжаясь от них, и в бесконечной борьбе с варварством, которого так много стало в нашей жизни. И продолжает работать.

— Надо работать, — говорит он. — Когда не работаешь, приходят плохие мысли, возникает чувство, что жизнь кончилась. А этого нельзя допускать. Еще много осталось не сделанного. Вот надо написать о родном селе Яраг. Книгу о нем начинал писать мой отец, сельский учитель, шестьдесят лет отдавший школе, но не завершил. Мне надо ее завершить. Планы мои продолжают оставаться обширными.

Автор: А. Омаров, редактор отдела редакции «Лезги газет»