Некогда два исполина, могучий Каспий и величественный Кавказ скрепили союз Воды и Тверди клятвой, что станут домом сотням народов. Так в горниле земных недр родился горный край — Дагестан. Омываемый у подножия водами могучего Каспия, Дагестан вознёсся в небо вершинами самых молодых в Мире Кавказских гор. Поклялись тогда Каспий и Кавказ, что во веки вечные их народы будут жить в дружбе и согласии. И клятву эту исполины держат по сей день.

Нелегка жизнь на Кавказе. Но люди научились справляться с трудностями. Испокон веков живут они строгими устоями предков, выверенными, сдавшими экзамен жизнью.

Извилистыми серпантинами петляют дороги по-над пропастями скал, и бегут, бегут в высокогорье. Там в маленьких горных аулах родовые корни почти всех коренных жителей Дагестана. Чем выше в горы, тем красивее ландшафт, вот только суровее жизнь, но отзывчивее люди. Сосед соседу здесь поможет всегда. А уж коли гость на пороге, большего радушия и ждать немыслимо: напоят, накормят, оставят на ночлег, исполнят любое желание гостя. И всё же, истинный Дагестан открывается не всем и не сразу.

Хотите верьте, хотите нет, но я начала открывать для себя Дагестан с небольшого придорожного кафе Али Мубарак, стоящего на обочине автотрассы почти на въезде в Кизляр. Как бы не манила путников дорога, проехать мимо Али Мубарак невозможно. Здесь в любое время года светло и многолюдно. Днём и ночью возле Али Мубарак толпятся большегрузы, кучкуются легковушки в ожидании, пока их владельцы подкрепляются свежеприготовленной едой и наслаждаются кавказским гостеприимством.

Как-то раз, мы приехали в Дагестан в творческую командировку. С этой командировки всё и началось. Нет-нет, не поймите меня превратно. В Дагестане нам приходилось бывать и раньше, но как бы не стремились мы увидеть этот край глубже, понять, чем живут здесь люди, познания наши оставались на уровне туристов. Мы бродили по узким улочкам Дербента, прикасались к тысячелетним стенам Нарын-Кала, пробирались горными тропами к развалинам древних фортификационных башен. Мы оставались наедине с могучим Каспием, в пустынной Сулакской бухте, этом царстве птиц и дикой природы. Мы гуляли по шумной многолюдной набережной Махачкалы, наслаждаясь пестроцветьем современных и традиционные одежд местных жителей, слушали многоязыкую национальную речь. Дагестан впечатлял красотой, радушием, колоритом восточной жизни. Но не открывался!

Из Махачкалы в Кизляр мы возвращались ближе к полуночи, уставшие, полные впечатлений и желания выспаться. От планов творческой командировки у нас оставалась лишь встреча с человеком, про которого нам предстояло сделать телевизионный репортаж. Но думать об этом на ночь глядя, не хотелось. Мы надеялись побыстрее добраться до гостиницы и вытянуть ноги. И тут, раздался телефонный звонок. Звонил тот самый человек.

— Добрый вечер, Газимагомед Исмаилович, — вместо «алло» устало ответила я на звонок.

— Добрый вечер, многоуважаемая, — прозвучал в ответ бодрый, полный оптимизма голос, — хочу пригласить вас на шашлык.

Я не знала, что ответить. Какой шашлык в двенадцатом часу ночи?! Мы еле стояли на ногах. Но голос на другом конце телефонной связи настаивал так, что отказывать ему, было сродни злодеянию. К тому же, главным ориентиром места нашей встречи Газимагомед Исмаилович обозначил кафе Али Мубарак.

Через полчаса мы сидели за большим столом в уютном доме нашего героя в компании хозяев и людей, пришедших специально ради нас на чашку вечернего чая. Стол ломился угощениями: шашлык, хинкал, соусы и соления, горный мёд, чуду и другие дагестанские деликатесы, не попробовать которые было просто невозможно. Ароматы так и манили, не взирая на поздний час. Хозяйка дома, высокая статная Загра незаметно и мягко окружила нас заботой и гостеприимством. Одетая в длинное строгое платье, скрывавшее всё, кроме кистей рук, платок на голове, из-под которого не смел выглянуть ни единый волосок, она светилась естественной красотой горянки, внутренним достоинством и уверенным спокойствием. Все вместе, и мужчины, и женщины мы сидели за столом и увлечённо беседовали о наших общих планах на завтра, о повседневной жизни хозяев дома. Оказалось, Газимагомед и Загра — владельцы того самого кафе Али Мубарак. Это к ним на огонёк и вкусную трапезу и днём и ночью съезжаются и дальнобойщики на фурах, и путешественники на легковушках, идут и конные и пешие, не подозревая, какой титанический труд стоит за миской горячего лагмана или чашкой вкусного дагестанского плова.

Справа от меня в торце стола сидела женщина — улыбчивая дагестанка. Я обратила внимание, что одета она была чуть менее традиционно, чем хозяйка дома, но не менее строго. На голове вместо платка — шапочка из тонкого бархата, украшенная по краю бисером и монетами. Несмотря на поздний час, беседа за столом лилась легко и непринуждённо. Селминаз, так звали женщину, умело и тактично вплетала разговор в нужное русло так, что завтра нам оставалось просто довериться её деликатному руководству. Но это завтра. А сегодня, как говорится в русской поговорке: «Пора бы и честь знать». Сославшись на поздний час, мы поблагодарили хозяев дома за тёплый приём и отправились в гостиницу на ночлег. Газимагомед вызвался нас проводить. Мы не возражали, поскольку ночью с трудом ориентировались в незнакомом городе.

Пока мы заселялись в гостиничный номер, Газимагомед Исмаилович о чём-то накоротке поговорил с администратором гостиницы, а потом также коротко сказал нам: «До завтра. За гостиницу плачу я». От неожиданности я опешила, пытаясь что-то возразить в ответ, но Газимагомеда и след простыл. В недоумении я посмотрела на администратора, но та, лишь развела руками:

— Это Дагестан, милая!

…Утро окрасило Кизляр мягкими красками просыпающегося летнего солнца, гомоном птиц и суетой спешащих по своим делам горожан. К назначенному часу мы встретились с Газимагомедом и Селминаз, чтобы начать нашу работу над репортажем. Оказалось, Газимагомед и Загра носили звание «Герой Кавказа». И звание это было присуждено им заслуженно. Уже много лет, и в дождь, и в снег, и в любую непогоду, Газимагомед Газимагомедов не дожидаясь зова о помощи, приходил туда, где в нём нуждались. Он устанавливал большие казаны под открытым небом, готовил плов и раздавал его бесплатно всем, кто находился рядом. Он кормил людей и в праздники, и в тяжёлые дни войны и траура. Он помогал жителям бедных африканских стран обрести воду и протягивал руку помощи соотечественникам во время стихийных бедствий. И всё это время с ним рядом была Загра. Мыслимое ли дело приготовить пятьдесят казанов плова! Ночи напролёт запасали они дрова, рис, чистили и резали морковь, мясо, а потом вместе с такими же, как и они благотворителями — волонтёрами грузили в фуры, чтобы наутро отправиться в дорогу. Если путь лежал в места военных действий или природных катастроф, в фуры загружали медикаменты, продукты питания, одежду, необходимое оборудование. В зонах боевых действий продвигались, порой по бездорожью, порой в кромешной тьме, под прицелом врага двигались вперёд, потому что там нужна была их помощь.

В их сплочённой команде, каждый играл свою, уготованную Всевышним роль. Они знали друг о друге всё, и понимали, что встретились на этой Земле не случайно. Они жили в разных городах и населённых пунктах Дагестана. У них были разные профессии, но когда гражданский долг звал их откликнуться на чужую боль, они собирались вместе и делали общее дело. Миседо Садрудинова. Это имя я услышала не раз за сегодняшний день. О ней мне рассказывали и Газимагомед, и Селминаз. Утончённая, нежная, Миседо не просто обладала по истине чистым сердцем, она являлась руководителем благотворительного фонда «Чистое сердце». Это с её помощью волонтёрам всякий раз удавалось найти такие необходимые лекарства для формирования гуманитарных грузов, и такие нужные деньги для приобретения всего необходимого. Но это была лишь малая часть. Требуемое собирали всем миром. Через социальные сети, друг по дружке. Бросали клич. Зачинщиком всегда являлся Шамиль Джамалудинов. В их команде он был лидером. Его уважали. На него равнялись. Если Шамиль сделал вклад, это означало честность и непререкаемость сбора. В постоянных заботах об общем деле Шамиль находился в бесконечных разъездах. Застать Шамиля дома, в офисе, в городе было практически невозможно. Но нам необходимо было встретиться с Шамилем во что бы то ни стало! И мы готовы были ждать, сколько потребуется.

Когда Шамиль вошёл в офис, собранный, серьёзный, волевой, вечерние сумерки уже перетекли в ночь. Было видно, что он устал с дороги, ему требовался отдых, но он, как гостеприимный хозяин предложил нам кофе: просто, без пафоса, словно не было не усталости, ни забот. Вместе мы пили вечерний кофе и разговаривали. По обе стороны Шамиля сидели двое детей.

— Мои сыновья, — пояснил нам Шамиль, — редко видят меня, скучают. Старший Умахан уже учится в техникуме, а Сайдахмед, — Шамиль погладил мальчонку по стриженной голове, — скоро пойдёт в школу.

И опять беседа завязалась сама собой. О серьёзных вещах говорили просто и непринуждённо. Шамиль рассказывал, как все они, и Газимагомед, и Миседо, и Селминаз не раз выезжали и доставляли гуманитарные грузы в горячие точки. Рассказывал, как чуть не погибли под вражеским обстрелом, как чудом выбрались из огневого ада. Сайдахмед слушал и жался к отцу всё сильнее. Шамиль вновь погладил ребёнка по голове:

— Его с собой я тоже не раз брал в зоны боевых действий, — по-отечески заглянув в глаза сыну, улыбнулся Шамиль. — И старшего брал. Пусть привыкают. Они мужчины.

Я смотрела на Шамиля, на его сыновей и от услышанного с трудом подбирала слова. Немного помолчав, я едва выдавила из себя:

— Но они ещё дети!

— Дети, — подхватил мои слова Шамиль, — но они будущие мужчины. А как я смогу воспитать из них настоящих мужчин, настоящих защитников Отечества, знающих свой долг перед Родиной, перед страной, в которой живут? Только личным примером. Только так. Пусть видят и знают, как это, Родину защищать.

— Но ведь это опасно, — попыталась возразить я.

— Опасно, — согласился Шамиль, — потому и беру их по одному. Если вдруг с одним что-то случится, другой останется жив.

И это говорил отец! Я была потрясена, но понимала, он во многом прав! Не смея больше занимать и без того ограниченное свободное время Шамиля, мы попрощались и вышли на улицу. Летняя ночь вступила в свои права. На улице не осталось даже случайных прохожих, и только ночные мотыльки, слетевшиеся на свет, кружили роем вокруг уличных фонарей.

— Селминаз, а ты тоже ездила с гуманитарными грузами в зоны боевых действий?- Спросила я у моей спутницы. Незаметно мы перешли на ты, ощутив еле уловимое родство душ.

— Да, — ответила она, — я журналист и человек. Как журналист, я обязана рассказывать людям о том, что происходит «за ленточкой», рассказывать о героях, воюющих на передовой. Я веду канал, где рассказываю обо всём. Мой канал читают бойцы. Они не знают, что я женщина. Они обращаются ко мне: «Брат». И как человек, я просто не могу, не имею права, отсиживаться здесь, когда там гибнут молодые ребята.

Я молчала. Я ощущала себя маленькой и слабой, перед этими сильными людьми, с которым познакомилась совсем недавно, но мне казалось что знаю их целую вечность. Мне было о чём подумать, возвратившись домой. Наша командировка закончилась, и закончилась таким ярким акцентом.

— Спасибо тебе, Селминаз, за всё, — поблагодарила я её, — завтра утром мы уезжаем.

— Я хотела попросить тебя, вашу съемочную группу остаться ещё на несколько дней, — не торопилась прощаться Селминаз. — Мы с сестрой планируем завтра поехать в горы, наше родовое село Хпюк. Вы не составите нам компанию?

Мы не знали, что ответить. Срок нашей официальной командировки закончился, да и дома нас ждали неотложные дела. Вместе с тем, желание побывать в Хпюке, этом маленьком горном ауле с тысячелетней историей было так заманчиво! Немного подумав, мы согласились. Будь, что будет!

От Кизляра до Хпюка по трассе около пятисот километров. Нам предстояло преодолеть неблизкий путь от равнин Кизлярского района к высокогорью Южного Дагестана. Несмотря на ранний час, июньское солнце уже развеяло утреннюю прохладу, обещая по-летнему жаркий день. Мы неслись на новеньком внедорожнике вперёд, навстречу новым открытиям. Предвкушение ярких впечатлений дарило ощущение радостной свободы. Мимо мелькали населённые пункты, автомобильные заправки, придорожные кафе.

Сестру Селминаз звали Гульназ. Мы сразу нашли с ней общий язык и темы для разговоров. Простая в общении, доброжелательная Гульназ приехала на родину повидаться с близкими. Она давно не проживала в Дагестане, но устои предков соблюдала строго. Как и большинство дагестанских женщин она носила закрытую одежду, а на голове хиджаб.

— Вы взяли с собой тёплые вещи? — поинтересовалась у нас Гульназ.

— Что-то с длинным рукавом есть, — не придала значения её словам я, — сегодня обещают плюс тридцать пять.

— Это на равнине, а в горах будет холодно, — пояснила Гульназ.

— Не переживай, — с улыбкой успокоила сестру Селминаз, — найдем им что-нибудь. Не дадим замёрзнуть.

— Селминаз, как ты легкомысленно ко всему относишься, — попеняла сестре Гульназ. Пока сёстры полушутя перекидывались репликами, я поймала себя на мысли, что не раз за время нашей командировки в мыслях возвращалась к имени Селминаз, настолько оно показалось мне красивым и необычным.

— Селминаз, что означает твоё имя? — Прервала я в бессмысленный девичий спор.

— Это древнее персидское имя, — переключилась с пререканий с сестрой на мой вопрос Селминаз. — Означает «прекрасная душа» или «великая красота». Только звучит оно мягко — Сельминаз. Когда-то давно, при оформлении документов мягкий знак потеряли. А назвал меня этим именем мой дедушка. С рождения он жил в Хпюке. Дедушка был влюблён в юную горянку. Звали её Сельминаз. Она тоже любила его. Они мечтали быть вместе, но судьба распорядилась иначе. Когда дедушку призвали в Армию, родители Сельминаз выдали её замуж. Прошли годы, но дедушка так и не смог забыть свою любовь. Когда я родилась, мама при рождении дала мне другое имя. Но дед пришёл к ней и попросил: «Сношенька, уважь меня, назови мою внучку Сельминаз». И мама согласилась. Она сказала, что не могла отказать в такой трогательной просьбе.

Рассказ Селминаз тронул меня до глубины души. Я прониклась душевной теплотой к человеку, который через всю жизнь пронёс в сердце любовь к девушке и не понимала, как в одночасье можно было разрушить счастье двух любящих сердец. Но в Дагестане слово родителей — закон. Пойти против их воли, всё равно что преступить законы предков. Так было всегда, так есть и сейчас. Конечно, браков по любви в Дагестане становится всё больше, но если родители не одобряют выбор детей, идти против воли старших не осмеливается никто.

За разговорами, за раздумьями мы не заметили, как преодолели бόльшую часть пути. Иногда мы останавливались на обочине просто размять ноги, иногда сворачивали с трассы в селения, заглядывали на огонёк к родственникам наших попутчиц. Встречи были недолгими, но везде нас встречали с искренним радушием и богато уставленным яствами столом.

Гостеприимство в Дагестане возведено в культ. Искусству гостеприимства в дагестанских семьях учат детей сызмальства. Считается, что гость на пороге — счастье и благополучие в доме. И не приведи Господь, если гость откажется от угощения или проезжающий мимо родич минует дом!

Так и летел наш внедорожник от селения к селению от одной радостной встречи к другой, всё выше и выше в поднебесье горного Дагестана. А дороги в Дагестане извилистые, но хорошие. И если бы не тесное пространство внедорожника, помыслилось бы, что птицами летели мы вдоль серпантина асфальта над равнинами и ущельями скал, горными реками сквозь тоннели и перевалы.

Я обратила внимание на селение, расположенное внизу на равнине справа от трассы.

— Это село Касумкент, — пояснила мне Гульназ, — от него до границы с Азербайджаном всего двадцать пять километров.

— Можно попросить Вас остановиться где-нибудь здесь на обочине? — обратилась Селминаз к водителю внедорожника.

Дорога в этих местах петляла извилистым серпантином, и наш внедорожник остановился на одном из поворотов. Мы вышли из машины. От бездны, где на равнине расположился Касумкент нас отделял отбойник вдоль трассы и небольшая полоска ровной земли. Пока я разглядывала окрестности, Гульназ и Селминаз, преодолев отбойник направились куда-то к краю пропасти. Сердце моё захолодело. Я хотела их окликнуть, но увидела, что сёстры остановились около старинного захоронения, постояли некоторое время в молчании и вознесли в молитве открытые к небу ладони. Я не мешала.

Вдруг, воздух задрожал, поплыл, засверкал электрическими вспышками, и в одночасье всё, словно преобразилось. Я видела молящихся женщин, но словно в другой реальности, а рядом с погребением стоял молодой, красивый кавказец лет двадцати пяти в бурке, папахе, с тростью чабана. Он смотрел на женщин и молчал. Я видела его так чётко, что не понимала, где явь а где мираж. Сквозь пелену реальности я увидела снег. Он падал с неба крупными хлопьями, ложился на землю густым покровом. Повеяло холодом. Стало зябко. «Откуда снег? Ведь сейчас лето», — подумала я. Эта мысль отрезвила меня. Легкий ветерок сдунул холод. Моих плеч касались лучи мягкого предвечернего солнца. Сёстры закончили молитву и садились в машину.

— Ты скоро? — позвали они меня.

— Да, да, иду, — отозвалась я.

— Здесь похоронен наш прадед Джамал Керимов, — пояснила Селминаз, когда мы снова тронулись в путь. Не знаю, заметила ли она моё замешательство от увиденного? Скорее всего, нет. Но её рассказ ответил на все мои вопросы. — Прадедушка жил в Хпюке и был вали — человеком, достигшим особой близости к Аллаху. Чтобы прокормить семью он подвизался чабаном и начал пасти овец. Наш край суровый. В прежние времена морозы зимой достигали пятидесяти градусов. А овец надо было пасти и в мороз, и в дождь, и в снег, и в любую непогоду. Джамал простудился. Несмотря на то, что уже наступил май, в тот день шёл сильный снег. Джамал пас баранов недалеко от Касумкента будучи уже сильно простуженным. Силы оставили его. Он прилёг на землю и умер. Ему было двадцать пять лет. Снег валил без остановки. Вокруг намело такие сугробы, что людям было трудно идти. Но когда местные жители нашли на земле скончавшегося Джамала, вокруг него и на нём не было ни единой снежинки. Для людей это стало знаком. Джамал — святой праведник. Они не стали ждать прихода жителей Хпюка, и похоронили Джамала до их прихода.

— Джамал был мюридом и пользовался уважением шейха Гаджирмазана из села Ашар нашего Курахского района, — дополнила рассказ сестры Гульназ. Однажды шейх подарил Джамалу чётки и сказал, чтобы тот берёг их как зеницу ока. Гаджирмазан предупредил Джамала, если он потеряет чётки, то умрёт. Так и случилось.

— На месте, где скончался Джамал, вскоре стали происходить чудеса. — Опять вступила в разговор Селминаз. — Там выросло дерево с двумя стволами. Эти стволы образовали арку. Женщины, которые не могли забеременеть, проходили под этой аркой и потом обязательно рожали детей. Но, к сожалению, несколько лет назад дерево сгорело.

— У Джамала осталось трое сыновей, — вернулась к трагедии семьи прадеда Гульназ. — А вскоре умерла и его жена. Дети остались сиротами. Младшим среди братьев был наш дедушка Курбан. Он всё время находился при мечети. Возможно, потому и выжил. Братья так и жили одни. Выживали, как могли.

За рассказами, впечатлениями и встречами мы не заметили, как добрались до Хпюка. На дворе стояла глубокая ночь, но гостеприимство дагестанцев не знает времени суток. Наш ужин состоял из хинкала, домашней сметаны и овечьего сыра. Этот деликатес удаётся попробовать не каждому. Нам повезло. Изготавливают овечий сыр из овечьего молока. Такого молока никогда не бывает много, поэтому и сыра получается мало.

По традиции дойкой овец занимаются только мужчины. Отарой в загоне может управлять женщина, но доят овец испокон веков мужчины. Через специальное отверстие в маленькую саклю запускают ровно столько овец, сколько мужчин, находятся внутри. После дойки овец выпускают через другое отверстие в сакле.

Нас поселили в отдельном доме. Каждому отвели по комнате, двери которых выходили в одну общую. Сёстры объяснили нам, что эта общая большая комната — бывшая веранда. В Хпюке все дома исстари строили с открытой верандой, несколько дверей которой вели в изолированные комнаты. И это несмотря на суровый климат и холода даже летом. И действительно, чем выше в горы мы поднимались, тем воздух становился холоднее. Мы не заметили, как сменили летние футболки на тёплые толстовки, в которых теперь совсем не было жарко. Даже не верилось, что днём мы изнывали от тридцатипятиградусной жары.

Хозяева дома предусмотрительно оставили нам несколько одеял. В комнате, где обосновались Селминаз и Гульназ стояла самодельная печь, рядом с печью, таз с кизяком. Такие печи в Хпюке есть в каждом доме.

Пока мы — жители городских низин осматривались и привыкали к быту высокогорного аула, сёстры-горянки взялись за дело. Гульназ растопила кизяком печь, и в доме сразу потеплело. Селминаз поставила чайник, чтобы наутро у нас была кипячёная вода. Несмотря на растопленную печь, одеяла оказались не лишними. Я натянула на себя два и уснула.

Утром Хпюк предстал перед нами во всей красе. Хрустальный воздух звенел многоголосьем птиц, дуновением летнего ветерка, дыханием трав. Солнце ещё не встало из-за гор, но уже осветило землю. Было очень свежо. Не зябко, именно свежо. От холодных ветров Хпюк защищали четыре ущелья.

Люди пришли в эти суровые места более тысячи лет назад. Да так и остались. Три рода — Гуливар, Моллавар и Саруяр образовали здесь поселение. Но каждый род предпочёл селиться отдельно.

Расположенный высоко в горах Хпюк был самым отдалённым и высокогорным аулом в Курахском районе. Дальше, только горы. Когда-то давным-давно в этих местах бесчинствовали полчища Надир-шаха. Они разорили аулы, которые располагались выше в горах. А Хпюк выстоял. Чтобы обезопасить себя, люди строили жилища ярусами: крыша одного дома служила террасой другого. По этим крышам, в случае опасности можно было легко уйти в горы. Дома строили двухэтажными. Внизу устраивали хлев для скотины, чтобы жилой этаж оставался тёплым. Все дома в ауле смотрели друг на друга, образуя своеобразную крепость, защищавшую жителей Хпюка от врагов. Такие дома в Хпюке сохранились и по сей день. В них и сегодня живут люди. Как и в былые времена люди собираются на годекане — площади в центре села. Вместе проводят досуг, обсуждают насущные проблемы. С восточной, южной и северной сторон к годекану примыкают три улицы. Такое расположение улиц устроено с умыслом ещё с незапамятных времён. Это помогало обороняться от нашествий врага.

Исстари дома в Хпюке строили из камня. Каменными были стены, крыши и даже пол. Дерево, как строительный материал, здесь во все времена днём с огнём не сыскать. Деревья в Хпюке не растут. Здесь есть альпийские луга, роскошные травы в пояс, а деревьев нет. Климат не тот. Испокон веков на склоне одной из горных вершин растёт единственная роща. Она уцелела благодаря мудрости старейшин. Чтобы селяне не вырубали деревья, эту рощу объявили священной.

В Хпюке постоянно проживают не многим больше трёхсот человек. Незамеченными тут остаться трудно. И мы исключением не стали. Исподволь или явно, краем глаза или не скрывая интереса, за нами наблюдали местные жители. Но так как Гульназ и Селминаз были родом из Хпюка, нас воспринимали, почти как своих.

— Вас приняли, — с нескрываемым восхищением пояснила Селминаз. — нет, нет, я говорю не о местных жителях. Они к вам присматриваются. Вас приняли Святые Праведники, которые охраняют покой Хпюка. Они пропускают сюда лишь людей с чистым сердцем. Попасть в аул непросто. Прийти можно, войти трудно. За всё время существования Хпюка здесь лишь дважды появлялись посторонние: в советские годы один учёный, исследователь древнего агульского языка и сегодня — вы.

Я посмотрела на Селминаз с трепетным чувством благодарности. Ну, право, не ожидала я такой высокой оценки. А Селминаз уже вела нас дальше.

— Наши святые праведники похоронены на трёх местных кладбищах. Самое старинное, трёхъярусное. На нем и сегодня можно встретить захоронения доисламских времён.

Мы пришли на одно из кладбищ, где были похоронены предки Селминаз и Гульназ. Пока горянки молились у могил родственников я рассматривала усыпальницу одного из Святых Праведников. Построенная в виде небольшого круглого домика с конусной крышей, тщательно выбеленная усыпальница располагалась чуть ниже кладбища, и казалось, защищала потомков от злых сил.

Чем дольше мы гуляли по улицам Хпюка, рассматривали местные красоты и достопримечательности, тем труднее становилось дышать. Грудь распирало до боли. А ноги отказывались идти. И немудрено. Официально аул возвышался над уровнем моря более чем на две тысячи метров. Но местные жители с этим не соглашаться не торопились. Все как один убеждали нас, что Хпюк выше уровня моря на три километра. Мы и не спорили. Всегда приятно сознавать, что ты на целый километр ближе к Небесам, хотя разреженный воздух давал о себе знать. Чем дольше мы гуляли по Хпюку, тем труднее было дышать, тем тяжелее становилось идти. Мы едва преодолевали небольшие подъёмы, в то время, как местная детвора с гомоном и смехом, не ощущая никаких неудобств, катила нам навстречу на роликовых коньках. Наши горянки, Селминаз и Гульназ тоже вполне сносно справлялись с превратностями местного климата поскольку впитали его суровый нрав с молоком матери. Воздух в горах этим летом не прогревался выше восьми градусов по Цельсию, при том, что на равнине столбик термометра зашкаливал за отметку в тридцать пять. Гульназ всё время беспокоилась за нас и сетовала, что мы легко одеты. Селминаз, напротив, казалось совершенно не обращала на это внимание. Она рассказывала нам обо всё, что видела вокруг.

Тропа, по которой дети гоняли на роликах сменила своё ровное грунтовое покрытие на каменистое.

— Это не просто скопление камней, — обратила наше внимание на каменистую тропу Селминаз. — В древности селяне мостили улицы аула мелким камнем и выкладывали его под определённым углом. Когда люди ходили по этим камням. Так они массировали ноги. Раньше в ауле не было лекарей, и люди спасались народными средствами. Одним из таких методов был массаж стоп. Камень в ауле был самым расхожим материалом. Даже чаны для воды делали из камня.

Прямо по центру дороги на одной из улиц протекал ручей. Родник бил немного выше, в одном из ущелий, а потом нёс свои воды вниз. Он не приспосабливался к людям. Люди приспособились к ручью и назвали улицу Родниковой.

Во все времена люди старались жить здесь в ладу с природой и с соседями. В суровом климате гор можно было выжить, лишь с помощью ближнего. Люди обходились тем, что давала им земля. Из шкур шили тулупы. Этим ремеслом в Хпюке занимались только мужчины. В тулупах не только пасли скот. Суровыми зимами тулупы спасали от холодов и в домах. В них спали, их подкладывали под головы вместо подушек. Женщины шили более лёгкую одежду — платья, телогрейки. Сами ткали ткани. Из овечьей шерсти вязали носки. Шерсть сначала чесали, мыли. Затем, в чанах красили пряжу. Мастерицы сами придумывали рисунки и на четырёх спицах вязали красивые вещи. Но традиции всё равно существовали. В красках предпочитали красные оттенки. Из выкрашенной в красный цвет пряжи вязали носки. Самые красивые и тёплые — высокие носки, которые называли журабы. Обычно журабы украшали цветочным орнаментом. Для долговечности носки подшивали кожей или войлоком. Получалась мягкая обувь. В сухую погоду в такой обуви ходили по улицам аула. В старину невеста должно была иметь в приданом несколько десятков носков разных фасонов и расцветок.

Рассматривая окрестности Хпюка, мы взобрались на какую-то возвышенность. Оказалось, что это крыша старинного полуразрушенного дома. Находиться на крыше было немного опасно, но с неё открывался чудесный вид на местные окрестности. Вдалеке виднелись зелёные плоскогорья, внизу извилистой лентой петляла горная речка.

— В старину, в русле реки женщины добывали белую и голубую глину, — указала нам в сторону реки Селминаз. — Белой глиной обмазывали внутренние стены жилищ, а голубой — полы. Поскольку полы были каменные, а зимы суровые, на полы люди стелили ковры. Ковры эти ткали вручную. Сегодня и глины в реке уже нет, и ткачеством ковров в ауле не занимается никто. Утеряно это ремесло. Но в каждом доме всё ещё есть хотя бы один ковёр, сотканный предками.

Я обратила внимание на распаханный участок земли на плоскогорье.

— Это огороды, — пояснила Селминаз. — Люди во все времена возделывали здесь землю. Нужно было как-то выживать. Сажали всё: картошку, морковь, лук, зелень. Всё, что росло. А вон там, — Селминаз показала на изрезанные извилистыми линиями зелёные холмы, — это террасы У нас испокон веков занимались террасным земледелием. На террасах возделывали землю и выращивали овощи, виноградники. Этим террасам лет двести.

— Помнишь, когда мы были детьми, как делили между собой наделы в Хпюке? — дополнила рассказ сестры Гульназ.

— Конечно, помню, — откликнулась Селминаз.- Надел получал каждый. Но не все наделы были одинаково удобны. Некоторые располагались близко к аулу, до некоторых нужно было добираться в высокогорье, а то и через перевал. На себе несли туда мотыги, лопаты. Это было очень тяжело. Ещё тяжелее нести обратно в аул урожай. Несли на себе мешки с овощами, охапки ржи и пшеницы. Шли пешком. Поэтому наделы делили по справедливости. Если в один год семья получала удобный надел, то в следующий год, более сложный.

Слушая рассказы сестёр, рассматривая окрестности Хпюка, мы начинали понимать: жизнь в горах во все времена была очень трудной. Здесь требовались сила духа, здоровье, умение жить в гармонии с природой, в согласии с ближним. Без большого сердца, способного сострадать и сочувствовать нуждам селян, как своим, выжить в этих местах невозможно.

— Особенно тяжело приходилось в годы Великой Отечественной войны, — продолжала Селминаз. — Мужчины уходили на фронт, а в селе оставались одни женщины. На плечи женщин легли тогда все тяготы жизни в условиях сурового климата. По осени приходилось убирать урожай. Шли дожди, снега, дули холодные ветры. На плоскогорья опускались туманы. Пшеницу, рожь приходилось убирать вручную. Поля располагались по ту сторону гор. И собранный урожай женщины переносили в село через перевал на себе. Бабушка нам рассказывала,что многие люди этот непосильный труд просто не выдерживали. Еды не хватало, и люди от голода падали в обморок. Чтобы как-то облегчить участь односельчан, бабушка молола на ручных жерновах пшеницу, пекла лепёшки и раздавала селянам, чтобы они могли работать в поле. Она делала это ночами, потому что днём работала наравне со всеми. А голодали люди потому что всё, что зарабатывали, всё что добывали и создавали, старались отправлять на фронт. Всё-всё: и выращенную пшеницу, и мясо, и шерстяные носки, которые вязали в короткие минуты отдыха. А сами, чтобы не умереть с голода варили крапиву, добывали коренья, земляные яблоки и этим питались.

Я задумалась. Флёр радужного настроения обласканного гостя постепенно рассеивался. За тёплым гостеприимством я вдруг увидела тяжёлый каждодневный быт жителей древнего горного аула, живущих во все времена в суровом горном климате с его холодным разреженным воздухом без мало-мальских благ цивилизации. Мы провели в Хпюке всего полдня. Мы просто прогуливались по узеньким улочкам аула, праздно рассматривали окружающие нас окрестности, дома, людей, горы, слышали рассказы наших подруг-горянок и уже ощущали дискомфорт в теле: от недостатка воздуха распирало лёгкие, болела грудная клетка, в голове появился непонятный шум. А эти люди, они жили здесь из поколения в поколение тем, что давала им природа, трудились, создавали семьи, тянули на себе всё, что называется жизнью. Так они живут и сейчас. Хпюк, их родной дом, малая родина, а родину, как водится, не выбирают.

— А не пойти ли нам в гости?! — заметила мою задумчивость Гульназ.

— К Залихе! — обрадованно подхватила Селминаз.- Почему бы и нет?!

Длинных дорог в Хпюке нет. Всего несколько минут, и мы уже открывали калитку подворья. Но за эти несколько минут моя уверенность в том, что я всё познала о жизни в горах разбилась о новые впечатления.

Мы шли ближайшим путём. Хпюк не велик, и мы ходили уже по этим улицам. Но наши подруги-горянки показывали нам старинные дома, мощённые улицы. А тут, обратили наше внимание на заборы. И такого мы точно не ожидали! Оказалось, что заборы в Хпюке складывали, да, да именно складывали из кизяка — коровьего и овечьего навоза. Здесь все испокон веков занимались скотоводством. Разводили крупный рогатый скот, пасли баранов. А потому и кизяка всегда было в избытке.

Мы шли вдоль длинного забора из кизяка в рост человека. Казалось, этот забор никогда не закончится. На противоположной стороне тропы лежала большая, спрессованная временем куча.

— Что это? — спросила я у наших горянок.

— Это зола, — пояснила Селминаз. — Если на равнине, кизяком удобряют огороды, то у нас в Хпюке кизяком отапливают дома. Горит он жарко и быстро даёт тепло. А золу, которая остаётся от сгоревшего кизяка собирают в такие кучи, и потом уже этой золой удобряют огороды. Всё, как и тысячу лет назад. Ничего здесь не выбрасывают.

Залиха, бойкая, улыбчивая горянка средних лет, жила в Хпюке с рождения. Здесь выросла, выучилась, вышла замуж, и теперь, как и все, жила заботами о семье, домашним бытом, хозяйством. Большой двор Залихиного дома был разделён натрое — небольшой огород, где росли лук, чеснок и другая зелень, птичий двор, где обитали куры, где Залиха сушила кизяк и пространство, где собирались домочадцы, гости. Здесь, у входа в огород стоял рукомойник, у стены дома, источая тонкий аромат, сушился в тазу горный чабрец, а в отдалении двора, в небольшой летней кухоньке стояла каменная печь. В этой печи испокон веков обитатели дома готовили национальные дагестанские кушанья.

Завидев на пороге гостей, Залиха обрадовалась, засуетилась и принялась хлопотать возле нас.

— Сейчас испеку вам урх, — воодушевилась Залиха. — Это наше национальное блюдо, такого больше не готовят нигде. Только у нас, в Хпюке.

Мы не возражали. Солнце уже перевалило за полдень, и после прогулки по аулу подкрепиться было не лишним. Залиха юркнула в кухоньку и принялась стряпать. Я отправилась за ней. В маленьком помещеньице, размером с пятачок мне места не хватило. Я остановилась в проходе. В кухоньке умещался лишь низкий, сооружённый из дикого камня столик, печка да мешок с круглыми камешками, на которые я сразу обратила внимание. Залиха юркнула за столик, и скрестив по-кавказски ноги, принялась стряпать. Мука, яйца, зелень, все в быстрых руках Залихи вмиг превратилось в подобие открытого пирога.

— Какая сочная зелень! — похвалила я продукты хозяйки. — С огорода?

— Что-ты, милая, — удивилась Залиха, — за калитку выхожу, и собираю. У нас всё растёт здесь, прямо под ногами, выходи и срывай, — объяснила мне Залиха, а сама тем временем поставила урх на каменную плиту старинной печи.

— А что это за камни?- Я взяла из мешка пару небольших камешков и рассматривала их идеально круглую форму.

— Это я на реке собираю, печку ими потом ремонтирую. Закладываю в щели и замазываю глиной. Печь-то старая. Это последняя такая печь в Хпюке. А раньше, в каждом дворе были.

— А камни круглые почему?- любопытствовала я.

— Так это вода их так обтачивает, — пояснила Залиха, — наши горные реки быстрые, сильные, и не на такое способны.

Пока я расспрашивала Залиху о том да о сём, урх испёкся, источая тонкий манящий аромат. Хозяйка быстро сняла пирог с каменной печной плиты на поднос и поплыла вместе с ним к столу. Мне казалось, что более вкусного блюда я не ела со вчерашнего дня.

День пролетел молниеносно. Несмотря на опустившуюся ночную прохладу, в душе было радостно, а в доме, куда мы вернулись на ночлег полные впечатлений, тепло и уютно. Гульназ уже истопила кизяком печь. Мы разошлись по комнатам. Я натянула на себя одеяло, готовая отправиться в царство Морфея, как вдруг входную дверь потряс сильный настойчивый стук. Мы насторожились. Стук повторился ещё настойчивее и громче

— Кто там? — громко откликнулась на стук Селминаз.

— Это я, — послышался за дверью громкий мужской голос.

— Кто, я? — переспросила Селминаз.

— Я, Гаджикурбан — глава Хпюка.

Селминаз пошла открывать. Мы тоже встали с постелей. Как только дверной засов отворился, пространство дома закружилось вихрем эмоций полуночного гостя.

— Как так, я Глава сельского поселения, в моём ауле гости, а я узнаю об этом последним?! — Сокрушался Гаджикурбан, одновременно обнимаясь то с Селминаз, то с Гульназ, то с нами. — Завтра будем жарить шашлык. Я не могу отпустить гостей без угощения!

— Завтра утром нам нужно уезжать. Нас ждут, и мы не можем остаться, — по-доброму улыбаясь, с лёгкой досадой ответила Главе села Гульназ.

— Как так? — не переставал сокрушался Гаджикурбан. — Я не могу отпустить вас без шашлыка! В котором часу вы уезжаете?

— В десять, — ответила Селминаз.

— В семь! Завтра, в семь часов утра я снова постучу в эту дверь! Я приглашаю вас всех на шашлык завтра в семь ура!

Вихрь закружился вновь! Тёплые слова! Объятия! Всё смешалось в едином порыве. Хлопнула входная дверь. И всё стихло. Гаджикурбана и след простыл, словно и не бывало. Мы, не успев осознать, что произошло, некоторое время постояли переглядываясь друг с другом и улыбаясь в растерянности, а потом отправились спать, в надежде, что слова Гаджикурбана останутся лишь словами. Но нет!

Я проснулась от громкого настойчивого стука в дверь. За окном уже рассвело. Стук повторился, ещё и ещё. Наверно, кто-то из сестёр пошёл открывать, поскольку через мгновение посреди общей комнаты стоял Гаджикурбан. Я посмотрела на часы: без десяти минут семь!

— Они ещё в постелях! — Недоумевал Гаджикурбан — Мы всю ночь готовили шашлык, а они ещё в постелях! Забили ягнёнка, мариновали, жарили, а они ещё в постелях!

Через пятнадцать минут мы уже сидели на веранде небольшого щитового домика, стоящего чуть поодаль села. Перед нами простиралась долина альпийских лугов, бережно хранимая, возвышающимися над ними горами. Макушки гор, словно мифические Атланты держали здешнее небо на своих сильных плечах. Горный воздух благоухал ароматом цветущих трав. Мы сидели за простым деревенским столом, щедро уставленным угощениями, в центре которых стоял виновник нашего раннего подъёма — шашлык из телятины.

Гаджикурбан с присущим ему кавказским темпераментом всё также шутил, подкладывал нам яства и рассказывал о том, как и чем живёт аул. А потом, вдруг сделался серьёзным:

— Уезжает народ отсюда. Молодёжь уезжает. Их можно понять. Здесь нет условий для нормальной жизни, работы нет. А мне что делать?! Как удержать народ? Вот, вы приехали, вам всё в диковинку, всё интересно. А народ тут живёт каждый день! Мыслимо ли, двадцать первый век на дворе, а мы печи кизяком топим! Газа у нас нет! Приезжайте, оставайтесь! Землю дам! Стройтесь! Нельзя дать селу опустеть и погибнуть! Сколько у нас таких сёл в Дагестане! А ведь жил там народ! Тысячелетиями жил…

Мы пообещали Гаджикурбану, что вернёмся. Не навсегда, в гости. Нам пора было уезжать. Теперь наш путь лежал в Гумбетовский район, в село Гадари. Нет, не в те Новые Гадари, которые располагались на равнине, а в те Гадари, где кипела жизнь много веков назад. Люди здесь занимались скотоводством, на террасах разводили сады.

А началось всё полторы тысячи лет назад. На этих землях процветало государство Сарир. Сын правителя Сарира Гадар страдал приступами астмы. И сколько бы он не лечился, облегчения не наступало. Тогда придворный лекарь рекомендовал страдальцу сменить климат. Гадар прислушался к совету лекаря, и как только началось весеннее цветение трав, терзаемый приступами удушья, затеял поход. Снарядив свиту, Гадар отправился на поиски подходящего места. Шли то плоскогорьем, то узкими горными тропами, вьющимися над безднами скал, когда один неверный шаг мог стоить жизни и животным и людям.

Сумерки застали путников в глухом хвойном лесу. Выбрав удобное для ночлега место, Гадар распорядился сделать привал. В эту ночь он впервые за долгое время спал крепким спокойным сном. Его не мучили удушья, не терзал кашель. Утро встретило Гадара щебетом птиц и тонким сосновым ароматом. Гадар сладко потянулся и вышел из шатра. Он вдохнул полной грудью сладкий горный воздух. И от радости рассмеялся в голос. Он дышал легко и чувствовал себя превосходно.

— Я остаюсь здесь, — сообщил приближённым Гадар. — И никуда больше не пойду. Здесь так сладостно пахнет хвоей!

— Мой господин, — склонился в поклоне придворный лекарь Гадара, — я осмотрел окрестности, это цветут сосны. Ветер разносит пыльцу с распустившихся почек деревьев повсюду. Это может плохо сказаться на Вашем самочувствии.

— Пока мне очень хорошо, — поставил точку в разговоре Гадар, — и я остаюсь здесь.

Гадар решил пожить в сосновом бору ещё на некоторое время. С каждым днём он чувствовал себя всё лучше. Убедившись, что воздух этого края идёт ему на пользу, Гадар приказал подданным искать место для нового поселения, которое так и назвали Гадари.

Современный Гадари, куда и лежал наш путь, находился чуть в стороне от аула основанного Гадаром. В те стародавние времена люди переселились в эти места, поскольку здесь и солнце светило мягче и земли давали больший урожай. Чтобы осесть в Гадари, люди скупали любой клочок земли. Земля здесь ценилась очень дорого, но отнюдь, не золотом. Цена за участки, которые шли на продажу измерялась количеством овец, способных на них уместиться. На выкупленных наделах люди устраивали террасы, а на террасах разводили абрикосовые плантации. Поливали плантации водой, бегущих с гор родников. На пути одного такого родника селяне сложили из камня мельницу. Всё делали вручную: устраивали террасы, прорубали в камне поливные каналы. Тяжёл труд в высокогорье.. Тяжела там и жизнь. Но горцы, народ выносливый. Закрепились, осели, отстроили аул и стали жить.

Узкая грунтовáя дорога извилистой лентой тянулась вдоль гор. Она то делала резкий поворот, то вплотную прижималась к скалам, то безрассудно нависала над бездонными пропастями. Дорога вела в древний, затерянный между ущелий аул Гадари. Наш внедорожник вгрызался протекторами шин в каменистый известковый грунт, оставляя за собой облако пыли. Чем ближе к аулу, тем дорога становилась уже. Скорость тут плохой попутчик. Стрелка спидометра нашего авто, едва добиралась до отметки «двадцать километров в час». Холодок бежал по спине, когда колесо, цепляя воздух пропасти, обрушивало вниз осыпающийся грунт. Но на этой высокогорной тропе мы были не одни. Нам встречались отары овец. Уступали дорогу коровы. Чтобы пропустить автомобиль эти крупные неповоротливые животные ютились на самом краю обрыва. Одно не ловкое движение и они легко могли сорваться в пропасть. А когда из-за поворота внезапно появлялся встречный автомобиль, сердце замирало и бросалось в пятки. Как умудрялись два автомобиля разойтись на этой узкой тропе, оставалось для меня загадкой. Я старалась не смотреть на опасные маневры. Но взгляд, кроме пропасти отвести было некуда, а там, внизу на дне глубокого ущелья виднелся еле различимый с километровой высоты аул Гадари.

Даже когда мы добрались до посёлка, познакомились с местными жителями, с интересом осматривали окрестности, меня не покидало ощущение головокружительной высоты, на которой располагался Гадари. Но оказалось, что аул этот стоял на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря. Это значило, что гумбетовский Гадари располагался почти вдвое ниже курахского Хпюка. Да, здесь не распирало от недостатка воздуха грудь, здесь не казалось свинцовым тело, здесь дышалось легко. Но здесь меня не покидало чувство оторванности от большой земли. Куда не глянь, пропасть! А за ней скалистые горы!

Нас встретили тепло и по-кавказски радушно. Оказалось, что постоянно в селе проживали всего три семьи. Остальные люди, которые встретили нас и сейчас с такой любовью и увлечением рассказывали про свой родовой аул, приехали сюда специально ради нас. Таковы уж законы гостеприимства на Кавказе.

Мы прогуливались по единственной улице аула и рассматривали старинные, сложенные из природного камня дома. Какие-то дома лежали в руинах, но от них невозможно было отвести взгляд, настолько притягивали к себе древние каменные стены с многочисленными арками, маленькими окошками в них и низкими дверями. Были дома, которые люди решили восстановить и работа шла полным ходом.

В семидесятые годы прошлого века в Гадари случилось сильное землетрясение. Бόльшая часть аула превратилась в руины. И люди вынужденно ушли отсюда. Не покинули родных мест человек двадцать, не больше. Исчезли несметные отары овец, фруктовые сады перестали плодоносить, деревья высохли и погибли. Жизнь в селе практически остановилась.

— Наши предки жили тут веками, — рассказывал нам Глава Гадари Абдула Мухумаев, — и мы хотим восстановить это село. У многих есть дома в других местах, но это родина наших отцов и дедов. А значит, это и наша родина. И мы перед ней в долгу и в ответе.

Нам рассказали, что постепенно селяне восстановили и расширили несколько мостов. Оказалось, что ту грунтовую дорогу, по которой мы приехали в аул, люди своими силами проложили с нуля. И дорога эта стала единственной связью с «большой землёй». Во время ливней, которые в этих местах не редкость, дорогу размывает полностью. И люди всякий раз восстанавливают её заново.

— Людские руки у нас на вес золота, — посетовал Абдула, — но хватит о проблемах. Нас ждут на мельнице.

От села до старой мельницы пара километров, но дорога, которая к ней вела оказалась не менее опасной, чем та, по которой мы ехали в аул. Местные жители над нами посмеивались, дескать, других дорог не видели, но нам хватило острых ощущений и здесь.

Старая мельница примостилась на ровном пятачке плоскогорья одинокой саклей. Массивная скала нависала над ней могучим исполином. Выложенная из камня, мельница смотрела на нас крохотным окошком, а распахнутая дверь, приглашала: «Разделите со мной этот день».

Повеяло дымком, смешанным с ароматом жаренного мяса. Мы спешились и направились в сторону мельницы. Узкая тропа, по которой едва мог проехать автомобиль, оказалась старым каменным мостом. Совсем недавно мост стоял разрушенным, а мельницу от аула отделяла пропасть. Но пришли люди, отремонтировали старый мост, запустили мельницу и в этот маленький горный уголок вернулась жизнь.

— Добро пожаловать к нашему двору, — услышали мы.

Только теперь мы заметили, что возле мельницы на мизерном пятачке земли суетились люди. Мужчины жарили шашлык. Женщины хлопотали возле сбитого из грубых досок стола. Чуть в стороне молодая горянка лет тридцати пяти, помешивала половником оранжевое варево в большой алюминиевой кастрюле. Над кастрюлей струился пар, издававший тонкий фруктовый аромат. Я подошла поближе. Женщина добродушно пояснила:

— Это абрикосовая каша. У нас все её варят. Если в кашу добавить урбеч, она станет вкуснее. — Заметив моё непонимание, горянка улыбнулась, — урбеч, это наше национальное лакомство.

— Кстати, урбеч мы делаем здесь же, на мельнице, — услышала я позади себя голос Багавдина, молодого горца лет сорока. — Пойдёмте, я покажу вам, как его готовят.

Старая мельница, чуть покачивая распахнутой дверью, приглашала нас в свой мир. Перешагнув порог, мы перешагнули время, и оказались на добрую сотню лет в прошлом. Маленькое помещение с низким потолком, где едва помещались три — четыре взрослых человека, стены выложенные из камня, добытого тут же, в горах. Луч солнца, проникая сквозь небольшое оконное отверстие в стене, проливал свой свет на вращающиеся каменные жернова.

— На одних жерновах мы мелем кукурзуную муку для хинкала — пояснил Багавдин, — а вот здесь, готовим урбеч. Наша мельница работает без электричества. Жернова приводит в движение сила воды, бегущего с гор родника.

Солнечный луч высветил медленно струящуюся по жёлобу и льющуюся в ёмкую кастрюлю густым потоком маслянистую массу шоколадного цвета.

— Это готовый урбеч, — Багавдин подставил к жёлобу небольшое ведёрко, наполнил его лакомством и протянул нам, — возьмите, вам в дорогу. Урбеч мы делам разный. Этот из арахиса, грецких орехов, семян подсолнечника и сахара. Сейчас и попробуете. Пойдёмте, нас ждут к столу.

Дагестанское гостеприимство границ не знает. Незатейливая клеёнка, накрывавшая наскоро сколоченный из досок стол, на деле оказалась настоящей скатерью-самобранкой, уставленной разными дагестанскими вкусностями. Едва мы присоединились к компании, как к столу торжественным шествием проплыл, нанизанный на шампура шашлык — неизменное блюдо любого дагестанского торжества, а миски наполнились горячим бульоном с крупно нарезанным картофелем и морковью. Откуда не возьмись, на столе появился мёд в сотах с собственной пасеки и та самая абрикосовая каша. Приправленная урбечем, каша стала для нас, не дагестанцев, самым настоящим деликатесом. А в Дагестане в период созревания абрикосов такую кашу варят в каждом доме. И каждая хозяйка по своему особенному рецепту. Оказалось, что абрикосовые деревья росли тут же, недалеко от мельницы. Селяне возродили фруктовые плантации и сейчас кормили нас абрикосовой кашей, сваренной из фруктов собственного сада.

— У нас растут не только абрикосы. Мы сажаем и яблони, и орехи. А ещё есть огороды, — наперебой рассказывали нам селяне. — Всё своё: и морковь, и картофель, и фасоль. На террасах у нас всё растёт.

Селяне с любовью рассказывали нам о своих садах и огородах, о том, как трудятся, как возделывают на террасах наделы, а мы дивились, сколько сил потребовалось приложить, чтобы всё это выросло здесь высоко в горах.

— Сейчас до плантаций мы прорубили поливной канал, — вступил в разговор Магомедкамиль, пожилой горец лет семидесяти. — Под канал камень рубили вручную, ломами и молотками. Труд, конечно тяжёлый, но это намного лучше, чем тот способ, которым пользовались наши деды. Они вставляли в каменные проруби брёвна, делали щиты, чтобы поднять воду до нужного уровня. Специально обученные люди спускались в каменный мешок и закрывали отверстие вручную. По окончании полива, снова ныряли в наполненный водой резервуар, теперь уже, чтобы открыть люк и спустить воду.

Я задумалась. И тут было о чём поразмышлять. Эти люди лишь приоткрыли нам особенности своей нелёгкой жизни на высокогорье. Жизни, которой живут они, которой жили их предки изо дня в день, из года в год, из века в век.

Оказалось, что расстояние от начала села до дальних участков составляло ни много ни мало около семи километров. Большая техника в эти места пройти не могла. Транспорта, кроме гужевого, тоже не было и нет. Только руки, ноги земледельцев, да осёл в помощь. Так было столетия назад, так есть и сейчас. Каждое утро выходят огородники из дома пешком. Целый день работают на плантациях, а вечером, нагрузив на осла сено или дрова, возвращаются в аул. Утром семь километров вверх в горы, туда, где плантации, а вечером, те же семь километров вниз, домой.

— Нам пора, — шепнула мне Селминаз,- позвонил Газимагомед, сообщил, что ждёт нас на Казиной-Ам.

— Но мы же туда не планировали, — так же шёпотом удивилась я.

— Он хочет показать нам своё родовое село Муни в Ботлихском районе. А переночевать предлагает на берегу Казиной-Ам.

Среди высокогорных озёр Северного Кавказа озеро Казиной-Ам, самое большое. Лежит озеро на юге Андийского хребта на высоте почти тысячи восьмисотсемидесяти метров над уровнем моря. Немногим ниже, чем Гадари. Две третьи озера находится на территории Дагестана. Одна треть украшает земли Чечни. От Гадари до Казиной-Ам километров сто двадцать не более. За время нашего путешествия по высокогорью Дагестана мы преодолели путь в разы больше, потому лишняя сотня километров казалась теперь детской забавой. Ко всему, наши спутники окружили нас такой отеческой заботой, что противиться их желанию знакомить нас с жизнью своего родного края, казалось неуместным. Но возможно, это сам Дагестан очень тонко, исподволь раскрывал нам через своих детей своё большое сердце.

Мы неслись по извилистой трассе в сторону Казеной-Ам, а вокруг открывались головокружительные горные пейзажи. Вершины гор, одна великолепнее другой представали перед глазами, словно полотна гениального художника, воплотившего в жизнь величие пространства, единство камня, горных рек и воздуха, звучащего дыханием ветров, словно эолова арфа. Предвечернее солнце, расцветило проплывающие мимо макушки гор в мягкие цвета природной палитры, наполнив воздух едва уловимым свечением. Медленно, украдкой солнце сползало к горизонту, заставляя горы отбрасывать на долины всё удлиняющиеся тени.

На Казиной-Ам мы приехали, когда солнце уже садилось за верхушки гор. Его последние вечерние лучи ещё касались прозрачной глади озера, разбегались по воде солнечными зайчиками, бисером рассыпáлись по прибрежной траве, постепенно растворяясь в наступающих сумерках.

На берегу нас ждал Газимагомед. Сдержанный, немногословный, он едва кивнул нам в знак приветствия и вновь углубился в своё занятие. В большом казане, который Газимагомед Исмаилович разместил тут же на берегу, уже парил манящим ароматом его фирменный плов, а на мангале, лоснилась вытопленным жирком аппетитная скумбрия. И хотя Газимагомед не произнёс больше ни слова, мы знали, этот пир он устроил для нас. Через пять минут мы сидели в компании местных дагестанцев и под незатейливый разговор уплетали за обе щёки угощения. Рядом с нами сидел мальчик лет десяти. Его отец владел на Казиной-Ам несколькими гостиничными домиками и приучал к семейному делу сына.

— Это озеро непростое, — бойко пояснил нам Ахмат, так звали мальчика. — На дне озера находится затопленная деревня Анди. Это было первое нашего село, но его затопило. Много людей тогда погибло, кроме одного праведника. Он спасся. А новое село отстроили заново, выше в горах. И тоже Анди назвали. Мы там сейчас живём.

— Много времени с тех пор прошло, — подсел к общей трапезе Газимагомед, — давно, очень давно в этих местах произошло землетрясение. И случился обвал. Скала обрушилась с южного склона хребта Кашкерлам. Здесь две горных реки протекают Харсум и Кауха. Обвал случился ниже слияния этих рек. И в результате запруды долины образовалось это озеро.

Я посмотрела на зеркальную гладь Казиной-Ам. Солнце село и воды озера казались теперь глубокими, тёмными, словно омут. Но красота этого места покоряла взор. Горы, словно держали чашу озера в своих каменистых ладонях, отражаясь в его хрустально-прозрачной воде, одетыми в зелёные мантии исполинами. Пейзажами Казиной-Ам можно было любоваться бесконечно, но за разговором мы не заметили, как село солнце.

— Пойдёмте, я покажу вам домики для ночлега, — подытожил вечернюю беседу Газимагомед.

— В обуви в домиках не ходите, — по-хозяйски предупредил нас десятилетний Ахмат, — там есть тапочки.

— Не переживай, — по-отечески потрепал по вихрастой голове Ахмата его отец, дагестанец лет сорока. А нам пояснил с улыбкой, — приучаю его вести наше общее дело. Пусть вникает. Подрастёт, помощником будет.

Ночь накрыла Казиной-Ам палантином непроглядной тьмы. Дикая природа погрузилась в сон. Мне не спалось, словно что-то тяжёлое опустилось на землю незримым присутствием. Как водится в бессонные часы, я пыталась считать сначала баранов, которых мы видели, проезжая мимо бескрайних пастбищ, потом звёзды на ночном небе Казиной-Ам. Но сон не шёл. На утро о своей бессонной ночи мне сообщила Селминаз, а потом выяснилось, что не спал и Газимагомед. Он молился всю ночь.

Дагестан — край многонациональный, но большая часть населения края исповедует ислам. Для мусульман поклонение Всевышнему, законы религии стоят превыше всего. Пять раз в сутки, в строго отведённое время, мусульмане возносят Всевышнему молитву — совершают намаз, который является одним из пяти столпов ислама. Отношение к религии у дагестанцев трепетное. «Нет пророка выше Аллаха», — в это утверждение мусульмане верят свято. С намаза мусульмане начинают новый день. Завершают, тоже намазом. Все благие дела у мусульман свершаются во Имя Аллаха. Молитвой правоверные стараются защитить дорогих их сердцу людей.

Почему эта ночь стала для нас такой неуютной? Мы все чувствовали что-то неуловимо тонкое. Казалось, окрестности озера всё ещё хранили память о давней трагедии, исподволь заставляя нас задумываться о бренности жизни. Невозможно не любоваться красотой дагестанских пейзажей. Но красота эта, как хрупкая капризная невеста, в одночасье может сменить гнев на милость: разразиться разрушительным землетрясением, обрушиться на горы проливным дождём, сойти на равнины губительным грязевым селем, разлиться бурной рекой, унося за собой всё, что встречается на пути.

Жизнь в горах не легка, но привычна для народов, которые живут здесь из поколения в поколение. Селение Анди, которое отстроили заново, вместо затопленного водами Казиной-Ам, находится в долине реки Унсатлен, в Андийской котловине Кавказских гор. Рядом с Анди обосновались ещё несколько горных аулов: Гагатль, Кванхидатль, Ашали, Риквани. Каждый аул живёт своими устоями, придерживается своих традиций, говорит на своём языке. Но жители всех аулов общаются между собой и живут в добрососедстве. А чтобы понимать друг друга, разговаривают на общепонятном для всех аварском языке. Село Муни стоит чуть особняком, но с соседями связей не теряет. В старинном ауле проживают около четырёх тысяч мусульман. По преданиям, Муни более тысячи лет. Испокон веков люди занимались здесь садоводством. Разводили абрикосовые сады, пасли скот. И всё это на высоте более семисот метров над уровнем моря.

В Муни мы приехали утром, но улицы аула уже во всю бурлили будничными хлопотами. Куда-то спешили молодые мужчины. Старики сидели возле домов и о чём-то мирно беседовали. Мимо нас прошла хрупкая немолодая женщина в длинном чёрном платье и таком же платке на голове. Согнувшись под ношей, женщина несла на спине огромный тюк свежескошенной травы. Тюк был таким большим, что волочился по земле. Судя по всему, такой труд был для женщины привычным и обыденным. Не останавливаясь, она окинула нас взглядом, не настороженным, а заинтересованным, слегка улыбаясь. В селе новости расходятся быстро, и о нашем визите в Муни стало известно загодя. Я обратила внимание на необычное сооружение на горе, по ту сторону реки Унсатлен.

— Это старинная сигнальная башня, — заметил мой интерес к столпу на горе Газимагомед Исмаилович. — Она осталась от древних фортификационных сооружений Великой Кавказской стены. С этой башни тысячу лет назад жители Муни подавали сигналы соседям. Эти сигналы были видны далеко-далеко. На верхнем ярусе башни люди разжигали огонь и пускали дым разного цвета. Так они сообщали о важных событиях, которые происходили здесь, в Муни. Если дым был чёрным, значит в аул пришла беда, светлый дым, сообщал о радостном событии, свадьбе, например. От башни к реке вёл подземный ход. По нему люди спускались за водой. В башне люди могли находиться подолгу. Поэтому недалеко от башни располагалось небольшое подземное помещение. В этом помещении между дежурствами могли отдыхать около пяти человек. Сегодня это помещение утеряно. Мы искали, но не нашли. И башня пустует, хотя, там и остались обломки внутренних сооружений. Я поднимался туда. Там сейчас опасно. За давностью лет башня утратила своё значение и сегодня, это просто достопримечательность нашего селения.

За интересным рассказом Газимагомеда мы не заметили, как оказались на середине моста через Унсатлен. Сейчас широкая горная река спокойно текла по каменистому руслу. Но спокойствие это было обманчивым. Стоило пролиться дождям, Унсатлен разливалась широким бурным потоком, снося всё, что попадалось ей на пути. Чаще всего доставалось мостку, который селяне всякий раз восстанавливали своими силами.

Мимо нас по мосту прошла девушка. Несмотря на на то, что одета она была, в хиджаб, хоть и в светлое, но длинное, прямого покроя платье, закрывающее и руки, и стан до самых пят, в ней угадывалась стройность лани. «Невеста на выданье, да и только», — подумалось мне. Газимагомед, словно перехватил мою мысль:

— У нас в Муни принято жениться только на своих. Из других селений невест не берут.

— Наверно, свадьбы у вас в Муни весёлые? — поинтересовалась я.

— Свадьбы, как свадьбы, — пожал плечами Газимагомед. — У нас на свадьбах не принято веселиться. Дело это серьёзное. Даже музыки на свадьбах нет. Такая традиция. Пойдёмте, я покажу вам село.

Мы бродили по узким улочкам Муни и открывали для себя простую, незатейливую жизнь древнего аула. Как и везде, главным для жителей селения оставались семья и мусульманская вера. Оказалось, что в Муни работают сегодня одиннадцать мечетей. А молодёжь, кроме общеобразовательной школы посещает ещё и медресе. Причём, в Муни есть медресе и для юношей, и для девушек.

— Наше селение всегда отличалось высокой образованностью, — с гордостью пояснил нам Газимагомед Исмаилович. В разные времена здесь творили и проповедовали многие учёные. Но главная наша гордость — шейх Абдусалам кади. Он известен далеко за пределами Дагестана. Пойдёмте, я покажу вам его могилу. Он похоронен здесь, недалеко, на местном кладбище.

Сельский погост пребывал в торжественном спокойствии. Легкий ветерок колыхал кладбищенские травы. Древние захоронения соседствовали здесь с недавними погребениями и отличались лишь возрастом могильных камней, некоторые из которых от времени почти разрушились, потеряли былую чёткость линий и ясность надписей. Здесь же, среди захоронений селян стояло несколько усыпальниц, выложенных их природного камня. Венчали усыпальницы круглые конусообразные крыши. Газимагомед указал нам на одну усыпальниц:

— Здесь покоится шейх Абдусалам. Это был великий человек. Шейх Абдусалам обладал феноменальной памятью. Он написал много трудов в стихотворной форме. Он писал стихи на аварском языке. Но это были не просто стихи. Это были проповеди. Он писал о воспитании детей, о богобоязненности. Он призывал людей жить в дружбе, помогать друг другу, призывал к знанию. Шейх Абдусалам писал и на арабском языке. Потом арабские труды шейха Абдусалама его ученики переводили на аварский язык. Но самым большим трудом шейха Абдусалама стала поэма о жизнедеятельности пророка Мухаммеда, в которой насчитывалось более трехсот пятидесяти стихов. Шейх Абдусалам бескорыстно работал судьёй в Темирхан-Шуре, нынешнем Буйнакске. За свой труд он не получал ни гроша.

Газимагомед приклонил колени, возвёл руки к Небу и стал молиться. Его примеру последовали сёстры Селминаз и Гульназ. Мы стояли в стороне и не мешали. Тонкими фибрами души я почувствовала, как молитва невесомым, почти незримым облаком поднялась сначала над усыпальницей, попом растеклась на погостом, устремилась ввысь и растворилась в пространстве, которое вдруг поплыло миражами. Границы Миров стёрлись, и казалось, что все упокоенные на этом погосте, смотрели на нас с небесной высоты.

С сельского кладбища мы вышли другими. Словно, что-то изменилось в нас. В одночасье наши души стали чище, светлее. Мы шли молча за Газимагомедом. А он опять вёл нас куда-то по тихим улочкам Муни.

— Здесь недалеко живёт мой духовный учитель — алим Бадрудин Хаджи. Давайте зайдём к нему ненадолго. Он будет рад.

Мы застали Бадрудина Хаджи за чтением Корана. Этой науке учёный алим посвятил всю свою долгую жизнь. Кроме Корана он изучал многие науки и законы, а всю нажитую мудрость передавал молодому поколению. Скромный, спокойный, приветливый Бадрудин Хаджи пригласил нас в свою комнату. Несмотря на аскетичную обстановку — простая кровать, кресло, шкаф для книг и место для чтения Корана — здесь было уютно сердцу. Старинные книги, написанные на арабском языке, притягивали внимание. Бадрудин Хаджи предложил нам сесть, а сам устроился напротив. Он рассказал нам о жизни Муни в советские времена. Рассказал, как в годы притеснения религий в селе было уничтожено пять мечетей. Бадрудин Хаджи рассказал нам о том, что долгое время людям не разрешалось посещать могилу шейха Абдусалама.

— Он у царя денег не брал, зарплату не брал, ничего не брал, — расказывал алим Бадрудин Хаджи о подвиге Абдусалама во время работы его судьёй в Темирхан-Шуре. — Как на том свете вознаградил его Аллах, об этом никто не знает, а здесь вознаграждение пришло из самого Петербурга. В петербургском архиве обнаружили документы, что Абдусалам работал честно и бескорыстно. Из Петербурга пришло распоряжение в райисполком Ботлиха, это были послевоенные годы, чтобы открыли мечеть в селении Муни — селении шейха Абдусалама кади — и разрешили посещение его могилы.

Рождённый всего за несколько лет до Великой Отечественной войны Бадрудин Хаджи не помнил её тяготы, но тяжёлые чувства о тех годах передались и нам.

— Война, это же беда, — с болью в голосе сетовал Бадрудин Хаджи — это голод, это разруха, это слёзы, это траур. Всё это было у нас. — Его голос звучал тихо, спокойно, но так проникновенно, что мурашки бежали по коже. — Те раны ещё не зажили. Солдаты, которые пропали без вести, которые погибли на полях сражений. Их дети сейчас помнят своих отцов. Скажу прямо, те раны, которые наносят войны, они не заживают.

Бадрудин Хаджи взял в руки Коран и углубился в чтение. Молитва полилась из его уст животворящим ручьём чистая, напевная. Мы откланялись алиму и вышли из комнаты, чтобы не мешать таинству.

Из Муни мы ехали одухотворённые, с тёплым сердцем и высокими мыслями. Мы возвращались сначала в Северный Дагестан, а затем наш путь лежал в родные пенаты. Горы на пути становились всё приземистее, воздух плотнее. Чем ниже опускались мы на равнину, тем явственнее растворялось в нас ощущение полёта. Горный Дагестан невозможно было сравнить ни с чем. В наших душах он оставил глубокий неизгладимый след.

За время пути мы не раз возвращались в разговорах то к альпийскому Хпюку, то к скалистому Гадари, то к молитве алима Бадрудина Хаджи из Муни. Казалось, эта молитва провожала нас до самого дома, бережно ограждая от превратностей в пути.

Заканчивался март 2026-го года. Тихим субботним вечером я сидела в уютном кресле перед телевизором и слушала свежие новости страны. «В Дагестане после продолжительных ливней начались крупные наводнения, — голосом без эмоций вещал с экрана диктор телевидения. — Затоплены десятки населённых пунктов, разрушены сотни зданий, прорваны плотины. По предварительным данным стихия унесла несколько жизней». То, что появилось на экране через мгновение, заставило меня содрогнуться. Вода бурным потоком неслась по улицам городов и населённых пунктов на равнине и в горах. Дома складывались, как карточные домики. Лишённые размытого грунта, дома медленно сползали в омут и устремлялись вместе с лавиной воды в неизвестность, лишая беспомощных перед стихией людей единственного жилья. Под воду уходили и маленькие легковушки и массивные большегрузы. За жизнь цеплялись люди, животные. С гор неистовой лавиной устремлялись вниз селевые потоки. Словно Всевышний Художник разочаровался в своём Творении и решил смыть со своего нерукотворного холста все краски былого величия Дагестана.

Рука сама потянулась к телефону:

— Селминаз, что у вас происходит? — Набрала я номер подруги. — У нас апокалипсис, — услышала я глухой, взволнованный голос Селминаз. Талантливый журналист, она успевала следить за событиями и публиковала известия в своих каналах, быстрее, чем кто-либо. Из этих публикаций я черпала теперь самую свежую информацию о трагедии в Дагестане.

В Республику были направлены спасательные службы страны. Со всех уголков России потянулись туда волонтёры с гуманитарными грузами для пострадавших, был объявлен финансовый сбор. Но сами дагестанцы протянули друг другу руки раньше, чем помощь из других регионов дошла до границ Республики. Эта удивительная способность в трудную минуту приходить на помощь ближнему, сейчас проявилась у дагестанцев, как никогда прежде. Мужчины бросали клич, и невероятно быстро, группами оказывались в самых бедственных районах Республики. Недолго думая, на помощь страждущим отправился и Газимагомед Исмаилович. Вместе с Шамилем Джамалудиновым они отвезли пострадавшие горные районы всё необходимое. Газимагомед погрузил в машину казаны. Вместе с Загрой они всю ночь резали овощи и мясо для плова, чтобы там высоко в горах газимагомед готовил и кормил пловом тысячи человек. Десять дней и ночей он не спал: готовил и кормил, кормил и снова готовил. Но всё-таки нашёл время позвонить просто так:

— Как дела, многоуважаемая? — Услышала я надломленный, хриплый от усталости голос Газимагомеда Исмаиловича, — Мы с Шамилем сейчас в Мамед-Кала. Он всё организовал. Я готовил плов. Кормил людей. Сейчас поедем домой, возьмём ещё гуманитарку, всё для плова, и опять сюда. Здесь прорвало дамбу. Люди остались без всего.

Женские слёзы, детский плач, стоны безысходности от потери нажитого десятилетиями. Одинокая пожилая женщина стояла возле дома, окружённого водой. Она не плакала, и ничего не просила. На вопрос волонтёров, что принести ей из самого необходимого отвечала: «Мне ничего не нужно, у меня всё есть. Слава Аллаху! Разве что, воды. Скажите людям, которые остались без крова, что я могу принять их у себя. Пусть живут. Комната есть».

Сильный Дагестан! Сколько раз за тысячелетия страдал этот край от нашествий врага! Отражал походы Тимура, Надир-шаха, современных бандитов! Сколько претерпел от буйства природы! Выдюжил! Выстоял! Но такого разгула стихии не знал более полутора веков!

Так или иначе, Всевышний зачем-то ниспослал людям Дагестана такие тяжкие события! Говорят, не даётся испытаний не по силам. Трудные времена закончатся! Все невзгоды уйдут, и народ Дагестана выйдет из всех коллизий обновлённым, окрепшим, духовно обогащённым. Неизменным останутся лишь незыблемая вера Всевышнему, крепкая, как горы семья, неиссякаемое, как воздух трудолюбие и неизменная способность, не дожидаясь зова о помощи, забывая себя, в трудную минуту протянуть руку ближнему.

Марина Лазарева