Нажмудин Самурский (Эфендиев) — один из отцов-основателей ДАССР, масштабный лидер, чей созидательный вклад заложил политический, экономический и культурный базис современного Дагестана.

Нажмудин Самурский (Эфендиев) — один из отцов-основателей Дагестанской АССР, масштабный исторический лидер, чей созидательный вклад заложил прочный политический, экономический и культурный базис современного Дагестана.  Родившись в 1891 году в высокогорном селе Куруш и получив высшее техническое образование в Иркутске, он сочетал в себе черты прагматичного инженера, глубокого исследователя и волевого государственного деятеля. В самые тяжелые, переломные годы Гражданской войны и последующего восстановления края он возглавлял высшие органы власти республики, проявив себя не слепым исполнителем воли союзного Центра, а принципиальным защитником национально-государственных интересов Дагестана.

Постановка проблемы: Посмертная полная реабилитация Нажмудина Самурского, утвержденная определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 2 июня 1956 года за отсутствием состава преступления, полностью очистила его имя с юридической точки зрения. Государство официально признало его невиновной жертвой, а все предъявленные ему обвинения — сфабрикованной фальшивкой.  Однако в современном дагестанском обществе вокруг фигуры первого секретаря Обкома развернулась острая «война памяти»,  препятствующая восстановлению исторической справедливости  и установлению достойного монумента Н.  П.  Самурскому в Махачкале.

Сформировалось два полярных, непримиримых нарратива:

Первый нарратив (академический и правовой) рассматривает Самурского как великого строителя государственности, выдающегося модернизатора и трагическую жертву тоталитарной системы. Эта позиция опирается на труды ведущих российских и дагестанских историков, а также поддерживается широкими кругами научно-творческой интеллигенции.

Второй нарратив (критический и этнополитический) транслируется узкой группой ангажированных авторов, правозащитников и активистов, которые пытаются представить Самурского единоличным организатором репрессий 1937 года и проводником «чуждых Дагестану» идеологий, полностью игнорируя контекст эпохи и юридический факт его реабилитации.

Целью настоящей статьи является восстановление строгой исторической правды на основе верифицированных архивных материалов, нормативно-правовых актов и трудов ведущих кавказских ученых. Мы ставим задачу последовательно развенчать ключевые политические и этнократические мифы, циркулирующие в региональной публицистике, доказать научную несостоятельность антисамурских обвинений и представить исчерпывающее правовое и морально-историческое обоснование государственной необходимости увековечения памяти Нажмудина Самурского в столице республики — городе Махачкале.

Созидательный баланс модернизации: Экономический патриотизм и культурная революция

Деятельность Нажмудина Самурского на постах Председателя ДагЦИК (1922–1928 гг.) и Первого секретаря Дагобкома ВКП(б) (1934–1937 гг.) вошла в историю как период беспрецедентного модернизационного рывка, превратившего разоренный, нищий регион в развивающуюся индустриально-аграрную республику. Вопреки расхожим мифам, его политика базировалась на глубоком понимании экономических и географических связей Дагестана.

1. Территориальное и государственное строительство

Одним из главных исторических достижений Самурского стала его бескомпромиссная и настойчивая борьба за собирание и сохранение дагестанских земель.

2. Экономический суверенитет и индустриализация

Самурский обладал уникальным для партийного лидера экономическим мышлением, отстаивая конституционное право Дагестанской АССР на самофинансирование и владение собственными природными богатствами.

3. Правовая и социальная модернизация быта

Параллельно с экономикой команда Самурского провела глубокую гуманитарную модернизацию горского общества, защитив самые бесправные слои населения.

Первое советское исламоведение на Кавказе: Самурский и традиции горского общества

Нажмудин Самурский занимает уникальное место в отечественной гуманитарной науке. Он не просто руководил республикой, но и стал первым в истории Дагестана кандидатом исторических наук (1933 г.), защитив диссертацию после обучения в Институте красной профессуры. Его фундаментальный труд «Дагестан» (1925 г.) и многочисленные статьи заложили основу научного, академического исламоведения на Кавказе.

В то время как официальная советская пропаганда сводила религию к примитивному лозунгу об «опиуме для народа», Самурский применил к анализу конфессиональной ситуации глубокий социологический и этнографический подход. Будучи выходцем из известного в Самурском округе духовного рода «эфендияр» и получив в детстве основательное религиозное образование у своего дяди — окружного кадия и алима, Самурский досконально знал мусульманское право, шариат и психологию горцев. Именно это позволило ему выстроить невероятно гибкую и взвешенную политику в отношении верующих.

1. Признание исторической и интегративной роли ислама

В своей книге «Дагестан» Самурский одним из первых в советской науке открыто заявил, что проникновение ислама на Кавказ в VIII веке имело глубокие прогрессивные последствия. Он научно обосновал, что мусульманское право (шариат) идеально совпало с укладом жизни горских обществ.

Главный вывод ученого заключался в том, что ислам выполнил интеграционную (объединяющую) функцию: он сумел сплотить разрозненные, изолированные и слабые в отдельности горские племена в «мощный, религиозный и потому неразрывный союз», который помог Дагестану выстоять в многовековой оборонительной борьбе против внешних экспансий хазар, персов и других завоевателей.

2. Реабилитация наследия Имама Шамиля

Самурский выступил пионером объективного переосмысления Кавказской войны XIX века. Вопреки монархическим царским и ранним догматическим советским установкам, Самурский в 1925 году официально охарактеризовал Имамат Шамиля как великую народно-демократическую систему, основанную на равенстве, а самого Шамиля признал выдающимся вождем освободительного движения.

Он описывал Шамиля как человека «железной воли, обладавшего большим государственным умом, стратегическим и административным даром». Самурский доказал, что религиозная идея Газавата в те годы слилась с национальной жаждой свободы и независимости. Причиной же падения Имамата ученый назвал не ислам, а вынужденный социальный раскол — отход верхушки движения от интересов широких масс горской бедноты в финале войны.

3. Высокая оценка мусульманского духовенства и «Мусульманский социализм»

Нажмудин Самурский категорически предостерегал союзный Центр от огульных обвинений в адрес кавказского духовенства. Он открыто называл дагестанских алимов и шейхов «высококультурным сословием», подчеркивая, что в условиях Кавказа духовное лицо — это не просто священник, а «и судья, народный учитель, военный вождь, носитель образованности».

На основе исследований К. М. Ханбабаева и анализа трудов зарубежных советологов (А. Беннигсена, Э. Уимбуша) доказано, что Самурский разделял идеи лидера мусульманского крыла большевиков Мирсаида Султан-Галиева. Самурский разделял концепцию так называемого «мусульманского социализма», утверждая, что бережное отношение к шариату, национально-религиозным обычаям и укладу горцев — это единственный шанс для народов Востока принять модернизацию.

Реализуя эти принципы на практике, Самурский в 1920-е годы пошел на беспрецедентный шаг: в Дагестанской АССР официально функционировали шариатские суды, а в структуре правительства действовал целый Народный комиссариат по шариатским делам, который возглавлял авторитетнейший духовный лидер — шейх Али-Гаджи Акушинский. Самурский прямо заявлял Москве, что административное преследование религии и закрытие медресе загонит верующих в подполье и спровоцирует «перманентное» восстание в горах.

4. Дифференциация и борьба с политическим радикализмом

При всем глубоком уважении к традиционному исламу, Самурский жестко разделял духовенство на две группы:

Прогрессивное, народное духовенство: алимы-просветители, суфийские шейхи и кадии, в которых он видел главных союзников советской власти в ликвидации безграмотности, лечении болезней и примирении кровников.

Реакционное политиканствующее крыло: радикальные элементы, панисламисты и деятели (ярким примером которых был Нажмудин Гоцинский), которые использовали авторитет веры в личных узкокорыстных целях или в интересах внешних государств (Турции), пытаясь втянуть за собой темные массы горцев в братоубийственную Гражданскую войну. Борьба Самурского с Гоцинским носила не антирелигиозный, а строго оборонительный, государственно-политический характер.

Трагедия Самурского как исламоведа и политика заключалась в том, что на рубеже 1920–1930-х годов сталинское Политбюро полностью свернуло этот гибкий курс, объявив «безбожную пятилетку». Будучи заложником жесткой партийной дисциплины, Самурский был принужден исполнять губительные директивы Москвы, уничтожившие в итоге ту самую уникальную модель «советского шариата», которую он так отчаянно пытался выстроить и защитить.

Анатомия публицистических и этнополитических искажений:  Разбор антисамурских нарративов

Современные нападки на Нажмудина Самурского в региональном информационном пространстве носят системный характер. Однако детальный источниковедческий анализ публикаций критиков показывает, что они строятся на подтасовке фактов, вырывании цитат из контекста и полном игнорировании институциональных реалий СССР 1920–1930-х годов. Разоблачение этих антисамурских тезисов позволяет отделить ангажированную публицистику от исторической правды.

1. Спекуляции на репрессиях и военных действиях: анализ полемического опыта газеты «Черновик»

Опубликованный в 2009 году материал «Так где же он, обещанный памятник?» служит наглядным примером конъюнктурного сведения исторических счетов путем механического нанизывания трагических эпизодов Гражданской войны ради демонизации лидера.

Миф об «астраханских расстрелах» 1919 года: Публицисты «Черновика» возлагают на Самурского персональную вину за жесткое подавление рабочих выступлений в Астрахани. В действительности в марте 1919 года Самурский занимал должность начальника политической инспектуры XI армии. Все ключевые приказы о введении военного положения, комендантского часа и создании чрезвычайных следственных органов принимались исключительно Реввоенсоветом армии и высшим партийным руководством губернии во главе со С. Кировым. Перенос ответственности на Самурского вне рамок армейской субординации — это грубый методологический подлог.

Миф о трагедии селения Геничутль (1921 г.): Критики утверждают, что карательная акция Красной Армии против Хунзахского аула Геничутль произошла по личной инициативе Самурского. Данный тезис полностью искажает роли участников событий. Зимой 1920–1921 годов Нагорный Дагестан был охвачен кровопролитным восстанием Н. Гоцинского, чьи отряды беспощадно резали сторонников новой власти, учителей и мирных дехкан. Самурский, будучи комиссаром осажденного гарнизона Хунзах, 52 дня удерживал оборону внутри крепости, спасая 2000 красноармейцев и партизан от уничтожения. Военные же операции Ударной группы советских войск и жесткие меры координировались исключительно боевыми приказами командующего А. Тодорского. Приписывание гражданскому комиссару роли «главного палача» армейских акций является преднамеренным вымыслом.

2. Методологический анахронизм и селективная документалистика: исследовательский  подход П. Тахнаевой

Труды историка П. Тахнаевой представляют собой классическое проявление метода «архивного деконструктивизма». Позиционируя свои исследования в рамках жанра "сухой документалистики", автор методично извлекает из архивных фондов отдельные жесткие приказы, циркуляры и цитаты Самурского времен Гражданской войны и коллективизации, где он критиковал патриархальный консерватизм горских обществ.

Однако презентация этих документов «всухую» — без объяснения экстремального фона эпохи (тотального хаоса, перманентной угрозы послевоенного голода, разрухи и эпидемий) — грубо нарушает научные стандарты работы с источниками. Вырывание предложений и абзацев из контекста конкретных военно-политических ситуаций используется для искусственного конструирования нужного автору нарратива, вызывающего у читателя ложное ощущение, будто Самурский ненавидел свой народ. Оценивать бескомпромиссные административные решения периода масштабной социальной ломки по лекалам мирного времени — это методологический анахронизм. Профессиональная этика требует публиковать архивные документы целиком и без купюр, чтобы понять прошлую действительность объективно.

3. Политический миф о переписи 1926 года: исследовательская практика Ш. Хапизова

Опубликованная в газете «МК Дагестан» статья Ш. Хапизова (под псевдонимом Хапиз Шахбанов) «О том, как пантюркисты проводили перепись 1926 г.» аккумулирует тяжелые обвинения в адрес Самурского в умышленном «административном расчленении» единого аварского этноса на 14 малых подгрупп ради политики «тюркизации». Данные тезисы полностью несостоятельны:

Главный исторический факт переписи: Именно перепись 1926 года официально зафиксировала и сохранила самостоятельные этнонимы всех 16 малочисленных коренных народов Дагестана (андийцев, ботлихцев, дидойцев, арчинцев, кубачинцев и др.).  Реальное лишение малочисленных народов их конституционных прав и самостоятельных этнонимов произошло во Всесоюзной переписи 1959 года. Именно тогда послевоенная чиновничья номенклатура запустила директивный проект административного «укрупнения» этносов, насильно приписав андо-цезские народы и арчинцев к аварцам, а кубачинцев — к даргинцам.

Жесткая централизация ЦСУ СССР: Обвинять Самурского в «проведении переписи в своих интересах» — методологическая безграмотность. Первая всеобщая перепись населения СССР 1926 года проводилась по централизованной системе Центрального статистического управления в Москве. Списки народностей и инструкции разрабатывались академиками Академии наук СССР. Местные власти Дагестана выполняли исключительно техническую роль содействия регистраторам и не имели полномочий вычеркивать или дробить народы в анкетах.

Общесоюзный контекст «коренизации» против «пантюркизма»: Выделение малых народностей в 1926 году было не «антиаварским заговором Самурского», а общесоюзной марксистской доктриной коренизации. Государство стремилось выявить абсолютно все языковые группы, чтобы дать им школы и письменность. Сам же курс на внедрение тюркского языка в школах ДАССР в 1923 году был «Доктриной Москвы» по экспорту революции на Восток, разработанной Лениным и Сталиным. Самурский, Коркмасов и Тахо-Годи были лишь дисциплинированными исполнителями воли Кремля, которые при этом лавировали (требуя обучения первых классов на родных языках горцев), чтобы спасти дагестанское образование от коллапса.

Парадокс 1937 года: Механика тотального террора и шифровка накануне ареста

Вопрос о личной ответственности Нажмудина Самурского в период Большого террора является центральной темой спекуляций его оппонентов. Поверхностный взгляд на архивные документы создает иллюзию его добровольного участия в репрессивном конвейере. Однако детальный анализ функционирования сталинской машины уничтожения кадров и материалов уголовных дел конца 1930-х годов полностью меняет эту картину, доказывая, что Самурский был не инициатором репрессий, а их главной жертвой на вершине дагестанской власти.

1. Безвыходность положения внутри «особой тройки» НКВД

Летом 1937 года приказом НКВД № 00447 по всей стране были запущены внесудебные органы — «особые тройки». В состав дагестанской «тройки» вошли три человека: начальник НКВД республики (главный силовик В. Ломоносов), прокурор ДАССР и Первый секретарь Обкома партии Н. Самурский.

Критики заявляют, что Самурский имел возможность остановить репрессии, но это утверждение демонстрирует полное непонимание реалий 1937 года. «Тройки» не вели следствия, не вызывали свидетелей или адвокатов — они механически утверждали заранее заготовленные чекистами списки. Любая попытка Первого секретаря Обкома сказать «нет» или заявить, что в Дагестане нет контрреволюционеров, автоматически превращала его самого во «врага народа» и «пособника буржуазных националистов». Конвейер смерти управлялся напрямую из Кремля, и Самурский мог лишь пытаться точечно вычеркивать из списков жизненно необходимых республике специалистов, но остановить саму систему он был не в силах.

2. Разгадка роковой шифротелеграммы от 26 сентября 1937 года

Главным аргументом обвинения против Самурского до сих пор служит шифровка, хранящаяся в Архиве Президента РФ (АПРФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 115), отправленная 26 сентября 1937 года на имя И. В. Сталина. В ней от имени Самурского содержится просьба увеличить лимиты по Дагестану: по 1-й категории (расстрел) с 600 до 1200 человек, по 2-й категории (лагеря) — с 2478 до 3300 человек.

Однако временная цепочка событий обнажает абсолютный абсурд этой версии. 24 сентября 1937 года в центральной газете «Правда» выходит разгромная статья «Гнилая позиция Дагестанского обкома». Самурского официально и жестко обвиняют во «вредном увлечении хозяйственными делами за счет забвения партийной работы». По законам сталинской системы эта публикация была прямым приказом к ликвидации лидера. Отправка им запроса на расстрел еще 600 земляков через два дня после этого выглядит как психологическое самоубийство. Данная загадка находит научно обоснованное объяснение в рамках

3.Экспертный вердикт архивной науки: Свидетельство историка-архивиста Г. И. Какагасанова

Окончательную точку в многолетних спекуляциях вокруг так называемой личной ответственности Первого секретаря Обкома за масштаб чисток 1937 года ставит официальный вердикт академической архивной науки республики. Главный историк-архивист Дагестана  Г. И. Какагасанов, ведущий научный сотрудник Института истории, археологии и этнографии ДФИЦ РАН, который всю жизнь занимается архивами, первопроходец в публикации архивных документов,  стоял у истоков открытия правды о репрессиях, активно исследовал тему репрессий,  ответственный редактор фундаментального труда — «Книга памяти жертв политических репрессий 20–50-х гг. XX в. в Дагестане» (автор-составитель С. И. Сулейманов), в эфире дагестанского государственного телевидения (РГВК «Дагестан»)  озвучил результаты своего многолетнего исследования секретных фондов НКВД. Ученый прямо заявил: «Ни на одном расстрельном списке или протоколе нет конкретной подписи Самурского».

Данное утверждение — это не частное мнение или публицистическая гипотеза,  а весомый экспертный приговор исследователя, который лично перевернул и изучил тысячи страниц реальных следственных дел, хранившихся под грифами секретности в недрах спецслужб. Этот зафиксированный исторический факт полностью раскрывает и объясняет тот самый «парадокс 1937 года». Он документально доказывает, что репрессивный маховик в Махачкале раскручивался ведомством наркома Ломоносова по закрытым, автономным каналам НКВД, шедшим напрямую в Москву в обход партийного Обкома. Чекисты использовали имя Самурского и бланки Обкома в шифротелеграммах исключительно как техническую ширму для легализации спущенных из Кремля лимитов, в то время как сам лидер Дагестана был полностью отстранен от реального механизма казней, не подписав ни одного смертного приговора своим землякам. Свидетельство Г. М. Какагасанова снимает с Нажмудина Самурского любые голословные обвинения в и возвращает его биографии статус трагической и чистой перед своим народом истории.

Точка невозврата: механика следствия и материалы 1939 года

После ареста Нажмудин Самурский попал в руки Ломоносова. Все его «признательные показания» в руководстве «буржуазно-националистическим подпольем» и шпионаже в пользу Турции были выбиты под жесточайшими физическими пытками, избиениями и лишением сна. 1 августа 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла приговор, и в тот же день выдающийся созидатель Дагестана был расстрелян и сброшен в безвестную яму на полигоне «Коммунарка» под Москвой.

Окончательное юридическое и историческое доказательство невиновности Самурского принес финал самих заговорщиков. В конце 1938 года, с приходом Л. Берии, началась зачистка ежовских кадров. Нарком НКВД Дагестана В. Ломоносов был арестован. В материалах его следственного дела 1939 года документально зафиксировано, что ведомство Ломоносова занималось тотальной фальсификацией дел, подделкой подписей подследственных и манипуляциями со спецсвязью за спиной партийного руководства. 20 октября 1939 года Ломоносов был расстрелян как военный преступник и фальсификатор.

Современные критики, пытающиеся обвинять Самурского по материалам следствия 1937 года или предсмертным шифровкам о лимитах, совершают подлог. Они опираются на документы, которые сама же советская юстиция в 1939 году (при расстреле Ломоносова) и в 1956 году (при полной реабилитации Самурского) официально признала стопроцентной фальшивкой.

Феномен «двойных стандартов» в дагестанском обществе: Почему правда оказалась заблокирована?

Самый поразительный исторический парадокс современного Дагестана заключается в том, что вокруг имени Самурского десятилетиями сохраняется плотный искусственный занавес из мифов. При этом силы, наиболее активно обвиняющие его в репрессиях, категорически препятствуют полному открытию архивных фондов НКВД-МГБ по ДАССР. Архивы УФСБ по Республике Дагестан до сих пор во многом остаются заблокированными для свободного исследовательского доступа, и происходит это в том числе по негласным просьбам представителей местной элиты и интеллигенции. Подобное сопротивление истине имеет глубокие этнополитические и социально-психологические корни.

1. Послевоенный «политический заказ» и кование антисамурского мифа

Когда в 1948 году к руководству республикой пришел Абдурахман Даниялов, началась глубокая перестройка всей национальной политики региона. Даниялов лично с огромной теплотой относился к Нажмудину Самурскому. В своих мемуарах он прямо указывал, что именно Самурский когда-то разглядел в нем, простом парне из аула Ругуджа, талантливого инженера, вызвал в Махачкалу строить каналы и фактически открыл дорогу в большую политику.

Однако законы советской идеологии хрущевской и брежневской эпох требовали найти удобную фигуру, на которую можно было бы списать все трагические «перегибы» коллективизации, раскулачивания и уничтожения духовенства 1930-х годов. Чтобы вывести из-под удара саму партийно-государственную систему, новой послевоенной номенклатуре Нагорного и Центрального Дагестана требовался внешний «громоотвод». Расстрелянный в 1938 году Самурский — представитель Южного Дагестана — идеально подошел на эту роль.

В Институт истории, языка и литературы (ИЯЛ) Дагестанского филиала АН СССР был спущен негласный заказ на конструирование сугубо отрицательного образа первого секретаря Обкома. Именно тогда патриарх дагестанской исторической науки Расул Магомедов и его последователи заложили основы концепции Гражданской войны, где Самурский представлялся исключительно как жесткий «перегибщик». В постсоветский период этот нарратив подхватили и развили такие историки, как Х. М. Доного и Ю. Дадаев, которые в своих трудах об Имамате и восстаниях последовательно идеализируют оппонентов советской власти (включая Н. Гоцинского) и демонизируют Самурского, выставляя его ответные государственные меры как беспричинную агрессию. Современное ядро этой группы (Т. Айтберов, П. Тахнаева, Ш. Хапизов) продолжает бить по Самурскому, преследуя цель сохранить старую, удобную для них этнополитическую систему «паритета».

2. Феномен массового бытового доносительства как скрытая причина блокировки архивов

Вторая, более глубокая причина замалчивания правды лежит в плоскости морального кризиса, поразившего горское общество на рубеже 1920–1930-х годов. С началом форсированной коллективизации в партийные и советские органы хлынул огромный поток людей из низов, ведомых карьерными устремлениями. В горах проявились качества, в корне противоречащие традиционному горскому этическому кодексу («намусу») — массовое подсиживание и доносительство.

Райкомы, Обком и органы НКВД буквально тонули в лавинах анонимок, которые горцы писали друг на друга внутри одной родственной среды маленьких селений. «Иерархия бедности» была такова, что наличие у соседа одной лишь швейной машинки, лишней коровы или кустарного инструмента становилось поводом для доноса завистников с требованием раскулачить и сослать человека как «контрреволюционный элемент». Более того, целые сельские сходы официально подписывали коллективные протоколы с требованиями выселить своих же односельчан.

Нажмудин Самурский, находясь в Махачкале, физически не мог знать, в каком именно доме в дальнем хунзахском или аварском ауле стоит швейная машинка. Эту информацию поставляли чекистам сами дагестанцы. Документы XIV областной партийной конференции (май-июнь 1937 г.) наглядно доказывают, что Обком был зажат в тиски снизу: более 150 активистов в прениях в течение 8 часов яростно обвиняли Самурского в «нерешительности и мягкотелости в борьбе с врагами народа», требуя крови и фактически угрожая сдать НКВД самого Первого секретаря, если он не начнет карать масштабнее. Абсолютно безнравственный характер этой внутрирайонной вендетты подтверждает и протокол закрытого партсобрания села Урахи от 6 декабря 1937 года. На нем местный джамаат официально потребовал руками НКВД «выкорчевать из общества» 8 представителей авторитетной фамилии Далгат, чтобы те «не мешали в проведении новых выборов». Самое примечательное, что Самурский к тому моменту уже более двух месяцев сам сидел в тюрьме. Репрессии продолжались усилиями самих местных активистов.

Ярким примером осознанного наступления на истину является позиция главного редактора газеты Хунзахского района Фатимы Магомедовой. Она годами транслирует семейную легенду о том, что её дед, партизан Магомед Кайтмазов, без вести сгинул в застенках НКВД лично по вине Самурского. Однако архивные данные свидетельствуют об обратном: Кайтмазов не погиб, он отбыл срок, вернулся и в 1965 году был полностью реабилитирован. В беседе с журналистами издания «Кавказ.Реалии», когда Магомедовой предложили официально обратиться в архив УФСБ, чтобы узнать подлинную причину ареста деда, имя конкретного доносчика и детали дела, она выдала саморазоблачительную фразу: «Не хочу знать, кто из односельчан вершил судьбу моего дедушки!»

Этот пример идеально объясняет психологический тупик этнополитических критиков. Человек сознательно отказывается узнать истинную историю трагедии собственного предка, панически боясь увидеть в деле подпись соседа по Хунзаху или близкого родственника, но при этом продолжает огульно переносить все стрелки обвинений на Нажмудина Самурского. Для таких кругов Самурский превратился в удобный громоотвод. На него одного списывают вину тысяч анонимных доносчиков, чтобы не искать предателей среди собственных дедов. Открыть архивы УФСБ сегодня — значит разрушить мирную жизнь и престиж многих тухумов в Нагорном и Центральном Дагестане. Поэтому миф о «жестоком Самурском» тщательно оберегается от архивных разоблачений.

Политико-правовой прецедент 2013 года: Указ Президента РД и механизмы его блокировки

Отдельной, наиболее показательной главой в современной истории «войны памяти» вокруг фигуры Нажмудина Самурского является нормативно-правовой прецедент 2013 года. В отличие от многих других репрессированных отцов-основателей ДАССР, чье увековечение проходило в плановом режиме, правовой статус памятника Самурскому в Махачкале имеет уникальную и трагическую судьбу: решение о его сооружении уже было принято на высшем государственном уровне, но оказалось сознательно саботировано на уровне исполнителей.

23 августа 2013 года временно исполняющий обязанности Президента Республики Дагестан Рамазан Гаджимурадович Абдулатипов подписал официальный Указ № 241 «Об увековечении памяти Самурского Нажмудина Панаховича». Данный документ был издан в соответствии с Законом РД от 18 ноября 2002 года № 39 «О порядке увековечения памяти лиц, имеющих выдающиеся достижения и особые заслуги перед республикой...».  В преамбуле указа Самурский официально именовался «выдающимся государственным, политическим и общественным деятелем Дагестана». Пункт № 1 распорядительной части указа носил императивный характер и гласил: «Соорудить памятник Самурскому Н. П. в городе Махачкале».

Контроль за исполнением документа был возложен на Правительство РД и администрацию городского округа «город Махачкала». С этого момента установка монумента перешла из разряда дискуссионных инициатив общественности в статус обязательного к исполнению закона республики.

Несмотря на жесткий авторитарный стиль управления Р. Абдулатипова, указ столкнулся со скрытым, но мощным системным сопротивлением. Проект так и не был реализован по трем ключевым причинам:

Идеологическая кампания в прессе: Сразу после обнародования текста указа в конце августа 2013 года критически настроенные круги и ангажированные журналисты (в частности, на страницах еженедельника «Черновик» и национально-публицистических изданий) развернули скоординированную широкую атаку. В блогосфере и прессе транслировались лозунги о недопустимости «увековечения палача духовенства», подкрепленные селективно выдернутыми из архивов НКВД шифровками о расстрельных лимитах 1937 года. Целью этой кампании было запугать руководство республики угрозой межнационального и внутриконфессионального обострения в Махачкале. Не желая провоцировать открытый конфликт на фоне и без того сложной оперативной обстановки (борьбы с бандподпольем), Абдулатипов временно приостановил активное лоббирование проекта, рассчитывая вернуться к нему позже.

Административно-земельный саботаж мэрии Махачкалы: Любой республиканский указ об установке памятника технологически спускается на уровень городского Градостроительного совета и администрации города, которые обязаны выделить земельный участок, утвердить архитектурную привязку и определить источники финансирования. Период 2013–2018 годов в Махачкале характеризовался глубоким кризисом муниципальной власти и частой сменой градоначальников (после ареста С. Амирова). Городские чиновники использовали классическую тактику бюрократических проволочек. Ссылаясь на «отсутствие свободных муниципальных земель в центральной исторической части города», мэрия умышленно затягивала выделение пятна под строительство. Требования бесконечных «дополнительных согласований», экспертиз Общественной палаты и Градостроительного совета превратили исполнение указа в бесконечный процесс.

Конъюнктурная смена власти в республике: Указ Президента РД от 23 августа 2013 года держался исключительно на административном ресурсе и личной воле Р. Абдулатипова. С его досрочной отставкой в октябре 2017 года проект полностью лишился своего главного куратора. Пришедшие на смену новые руководители Дагестана (В. Васильев, А. Здунов, затем С. Меликов) решали иные первоочередные задачи (декриминализация региона, борьба с пандемией, инфраструктурный кризис). В отсутствие жесткого контроля со стороны площади Ленина, чиновники Министерства культуры РД и мэрии Махачкалы окончательно перевели действующий указ в разряд «архивных» неисполненных документов

История с указом 2013 года — это важнейший индикатор латентных двойных стандартов, бытующих в дагестанском чиновничьем аппарате. Памятники другим лидерам той же эпохи (например, повторные монументы А. Даниялову в Махачкале в 2008 году) воздвигались в обход широких общественных слушаний, решением узкого круга официальных лиц. Но в ситуации с Самурским даже наличие прямого, подписанного Главой Дагестана указа оказалось бессильно перед негласным саботажем.

Путь к консолидации Дагестан: Памятник Самурскому как торжество закона и справедливости

Юридический императив: Окончательную точку в споре о личности Нажмудина Самурского давно поставил советский и российский закон.

Полнотекстовое определение Военной коллегии Верховного суда СССР от 2 июня 1956 года о его полной посмертной реабилитации полностью аннулирует любые обвинения. В российском правовом поле реабилитированный гражданин официально признан не преступником, а невинной жертвой тоталитарного режима. Использование сфабрикованных палачами из НКВД бумаг и выбитых под пытками подписей 1937 года для запрета установки монумента в Махачкале — это правовой абсурд, потакающий правовой безграмотности. Документ, признанный судом фальшивым, не может нести никаких юридических последствий.

Командный прецедент: Проведение границы между отцами-основателями республики по национальному или этнополитическому признаку недопустимо. Джелал-эд-Дин Коркмасов, Алибек Тахо-Годи и Нажмудин Самурский были лидерами одной созидательной команды. Они вместе работали в одних кабинетах, вместе строили промышленность и культуру ДАССР и вместе приняли мученическую смерть в сталинских застенках. Тот факт, что имена Коркмасова и Тахо-Годи справедливо увековечены в названиях главных улиц Махачкалы, музеев и памятников, в то время как имя Самурского искусственно затирается, является ярким проявлением политики двойных стандартов. Самурский сделал для Дагестана не меньше своих коллег, и его дискриминация носит характер очевидного конъюнктурного заказа.

Возведение памятника Нажмудину Самурскому в столице Дагестана, городе Махачкале, — это не вопрос региональных симпатий, а маркер гражданской зрелости и уважения к закону. Нам пора извлечь уроки из прошлого и прекратить лечить старые исторические травмы через слепую ненависть. Установка монумента станет долгожданным, зримым символом того, что Дагестан честно смотрит в свое прошлое, не делит своих героев по этническому признаку и превыше всего ставит межнациональное согласие и неразрывное общедагестанское единство.

Список использованных источников и литературы

I. Архивные материалы и официальные нормативно-правовые акты

1.      Архив Президента Российской Федерации (АПРФ). — Ф. 3. — Оп. 58. — Д. 212. — Л. 115 (Шифротелеграмма из Махачкалы от 26.09.1937 г.).

2.      Центральный государственный архив Республики Дагестан (ЦГА РД). — Ф. 24-р. — Оп. 9. — Л. 144–145 (Материалы Дагобкома ВКП (б) за 1934–1937 гг.).

3.      Центральный государственный архив Республики Дагестан (ЦГА РД). — Ф. 37-р. — Оп. 19. — Д. 66, 90, 100; Оп. 23. — Д. 45 (Постановления ЦИК и СНК ДАССР за 1925–1929 гг.).

4.      Центральный государственный архив Республики Дагестан (ЦГА РД). — Ф. 566-р. — Оп. 1. — Д. 1; Оп. 3. — Д. 3, 4 (Документы Комиссии по улучшению быта горянок при ДагЦИК).

5.      Материалы следственного дела в отношении В. Ломоносова // Центральный архив ФСБ России. — Дело № 976321 (расстрельное дело 1939 г.).

6.      Определение Военной коллегии Верховного суда СССР от 2 июня 1956 г. № 4н-01256/56 по делу Эфендиева (Самурского) Н. П. // Наблюдательное производство Главной военной прокуратуры РФ.

7.      Указ Президента Республики Дагестан от 23 августа 2013 года № 241 «Об увековечении памяти Самурского Нажмудина Панаховича» // Дагестанская правда. — 2013. — 27 августа. — № 272–273.

8.      Постановление Администрации городского округа «город Махачкала» от 16 сентября 2013 года № 1842-А «О мерах по реализации Указа Президента Республики Дагестан от 23 августа 2013 г. № 241 "Об увековечении памяти Самурского Н. П."» // Махачкалинские известия. — 2013. — 20 сентября. — № 37.

II. Труды Н. Самурского (Эфендиева)

9.      Самурский (Эфендиев), Н. Дагестан / Н. Самурский. — Москва ; Ленинград : Государственное издательство, 1925. — 150 с.

10.  Самурский (Эфендиев), Н. Гражданская война в Дагестане / Н. Самурский. — Махач-Кала : Даггосиздат, 1925. — 112 с.

11.  Самурский (Эфендиев), Н. Итоги и перспективы Советской власти в Дагестане / Н. Самурский. — Махачкала : Издание ЦИК ДАССР, 1927. — 184 с.

12.  Нажмутдин Самурский (Эфендиев). Книги, статьи, документы, исследования / сост. К. М. Ханбабаев. — Махачкала : ГУП «Даг. кн. изд-во», 2003. — 592 с.

III. Научные монографии, диссертации и статьи

13.  Агаев, А. Г. Нажмудин Самурский. Политический портрет / А. Г. Агаев. — Махачкала : Даг. кн. изд-во, 1990. — 384 с.

14.  Бабаев, А.-М. Б. Нажмутдин Самурский — модернизатор экономики Дагестана в 20–30-е гг. XX в. // Вестник Дагестанского государственного университета. — 2011. — Вып. 4. — С. 103–108.

15.  Булатов, М. А. Государственное и хозяйственное строительство в Дагестанской АССР (1920–1930-е гг.) / М. А. Булатов. — Махачкала : ИИАЭ ДФИЦ РАН, 1998. — 240 с.

16.  Гасанов, М. Р. Сражение на Куппинском перевале 1919 года в контексте освободительной борьбы народов Дагестана // Дагестанская правда. — 2021. — Октябрь (№ 284). — С. 4.

17.  Даниялов, А. Д. Воспоминания / А. Д. Даниялов. — Махачкала : Даг. кн. изд-во, 1991. — 256 с.

18.  Репрессии 30-х годов в Дагестане: Сборник документов и материалов / под ред. Г. М. Какагасанова ; Ин-т истории, археологии и этнографии ДНЦ РАН. — Махачкала : МавРА, 1997. — 144 с.

19.  Ольмесов, А. Ш. Хозяйственно-организаторская деятельность органов государственной власти Дагестана в 20-е годы : дис. ... канд. ист. наук : 07.00.02 / Ольмесов Арсен Шихамматович. — Махачкала, 1999. — 224 с.

20.  Османов, А. И. Осуществление новой экономической политики в Дагестане (1921–1925 гг.) / А. И. Османов. — Москва : Наука, 1978. — 216 с.

21.  Пашаева, Ш. Ю. История борьбы 16 малочисленных непредставленных коренных народов Дагестана за восстановление конституционных прав (период: 1959–2023) // Вестник науки и образования. — 2023. — № 3 (134). — С. 88–95.

22.  Ханбабаев, К. М. Вклад Нажмутдина Самурского в религиоведение и исламоведение // Исламоведение. — 2010. — № 4. — С. 107–125.

23.  Ханбабаев, К. М. Нажмутдин Самурский (Эфендиев) — видный общественно-политический и государственный деятель Дагестана : монография / К. М. Ханбабаев. — Махачкала : Народы Дагестана, 2007. — 315 с.

IV. Зарубежные исследования и литература путешествий

24.  Нансен, Ф. Глазами друга. (Из книги «Через Кавказ на Волгу») / Ф. Нансен ; пер. с норв. — Махачкала : Даггосиздат, 1981. — 96 с.

25.  Bennigsen, A. Muslim National Communism in the Soviet Union / A. Bennigsen, S. E. Wimbush. — Chicago : University of Chicago Press, 1979. — 290 p.

V. Материалы периодической печати, телеэфиры и публицистика

26.  Какагасанов, Г. М. Политическая ситуация и репрессии в Дагестане в 1920–1950-е гг. // Выступление главного историка-архивиста РД в специальном проекте РГВК «Дагестан». — Махачкала, 2018. — Телеэфир.

27.  Курбанов, Х. Самурский: основатель республики, патриот и политик // Лезги Газет. — 2021. — 25 марта (№ 12).

28.  Так где же обещанный памятник? // Черновик. — 2009. — 13 ноября (№ 46).

29.  Тодорский, А. «Этих дней не смолкнет слава» (Воспоминания бывшего командующего Дагестанской группой войск) // Дагестанская правда. — 1957. — 5 ноября.

30.  Хапизов, Ш. О том, как пантюркисты проводили перепись 1926 г. // МК в Дагестане. — 2015. — 10 февраля.

Шерибан Пашаева, к.и.н,  историк-востоковед.